Страница 81 из 133
Я долго смотрю на экран и чувствую, как старый инстинкт подсказывает мне: взять уже собранную сумку, положить кисти в карман , взять наличные, которые я храню свернутыми в жестяной банке из-под кофе, потому что не доверяю пластику карты, когда нужен билет на автобус. Это было бы почти смешно, если бы не привкус меди. Я могла бы пройти по коридору, разбудить Лайлу, придумать причину. Я могла бы позвонить Наде и произнести в трубку слово «расторжение договора», словно плюю. Я могла бы выйти через боковую дверь, которую нашла вчера, когда считала указатели выхода, как всегда делаю.
Я вижу его в оранжерее. Не того человека из студии, который меняет температуру в комнате, просто стоя в ней. А того, кто сидел на скамейке у пианино и иногда признавался в этом, даже без всякого принуждения. Шрам. То, как он произносил имя своей матери — он не произносил его вслух, но это было видно по тому, как он держал клавиши. Тишина на его лице, когда он слушал, как я рассказываю о том, как рисую двери там, где их нет.
Я закрываю глаза, чтобы перевести дыхание. Когда я их открываю, я уже двигаюсь.
Я не заморачиваюсь с большим шкафом. Беру с крючка у ванной тонкий халат. Под него надеваю нижнюю юбку, которую храню на случай непогоды — такую, из-за которой не буду плакать, если ее придется красить. Она словно доспехи наоборот. Мои ноги босые, потому что мне нравится, как тепло на полах Восточного крыла, что не соответствует погоде, словно все здание охвачено лихорадкой.
— Если они хотят меня напугать, — говорю я в пустоту, — то добьются обратного.
Я кладу телефон в руку экраном вниз, чтобы свет не проникал, если придет третье сообщение. Коридор пуст, как фотография с сайта риелтора. Настенные светильники отбрасывают мягкие овальные лучи, расположенные так, чтобы не споткнуться, но не настолько, чтобы чувствовать себя под наблюдением. Дождь скользит по окнам маленькими ленточками, ловящими остатки луны. Проходя мимо двери Лайлы, я останавливаюсь, потому что я слаба, потому что есть грань, где моя сила воли меняется местами с привычкой, и это она. Я прислушиваюсь. Она спит. Иногда она спит как ребенок, закинув руку за голову, высунув одну ногу из-под одеяла и слегка приоткрыв рот, словно тайком пронесла в постель конфету и забыла. Сегодня я слышу только ее дыхание и тихий храп, который ее смутит, если я когда-нибудь ей об этом расскажу. Я продолжаю идти.
Дверь зимнего сада снова приоткрыта. Я толкаю ее до конца костяшками пальцев. Он там, точно как на картинке в моей голове, сидит на скамейке. Он нажимает на те же медленные ноты на пианино, словно разговаривает с чем-то, что не хочет отвечать. Когда дверь щелкает, он поворачивается. Первый взгляд – удивление. Второй – тепло, которое я чувствую как руку.
— Аврора, — говорит он, и то, как он произносит мое имя, словно тайна, остается на моей коже. — Что случилось?
Он встает и подходит ко мне с той сдержанной манерой, которая кажется спокойной, пока не замечаешь, что каждый его шаг – это решение. Я поднимаю телефон, прежде чем успеваю решиться его спрятать. Его губы сжимаются, когда он видит экран. Он забирает телефон у меня, не касаясь моих пальцев, и просматривает сообщения, прищурившись только на втором.
— Колдуэлл, — выплевывает он.
— Вы не сможете это доказать, — говорю я, потому что рефлекс спорить заложен у меня в позвоночнике, но мой голос делает то, что я ненавижу — слегка дрожит в конце слова «доказать». Мне хочется зажать его обратно в рот.
Он пока не возвращает телефон. Он проводит большим пальцем по стеклу и проверяет номер, словно внимательнее присмотревшись, может заставить его показать больше. Затем он обхватывает мою руку телефоном и сжимает мои пальцы. Контакт короткий и точный, как будто мы оба знаем, на что способно прикосновение, и будем осторожны в выборе места для него.
— Я же говорил, что там опасно, — говорит он. Он не злорадствует. Если бы злорадствовал, я бы могла стоять на ногах от одной лишь ярости. Просто он выглядит как человек, который уже видел подобные приговоры и знает, какую форму они примут, если им позволить.
— Тогда держи меня здесь, — говорю я. Слова произносятся бездумно. Я слышу их так, будто их произнес кто-то другой, и решаю, злиться мне или нет. — До конца. Больше никаких недомолвок. Если я мишень, я не буду играть на периферии твоего мира и притворяться, что это не так. Покажи мне все. Покажи мне свой мир.
Выражение, появляющееся на его лице, не похоже на триумф. Скорее, узнавание и едва уловимая нотка облегчения, чего я не ожидала. Он делает полшага ближе. Халат распахивается на ключицах, потому что моя рука, державшая пояс, ослабла, когда я поднимала телефон. Он замечает. Он замечает все. Я не поправляю его, потому что не хочу демонстрировать ему скромность, которой я не испытываю.
— Что именно ты, по-твоему, хочешь получить в итоге?
— С чем ты борешься, — говорю я. — С кем ты скрываешься. От чего ты прячешься. С той частью тебя, которая сидит в таких комнатах и… настраивает атмосферу. С той частью, которая может причинить мне боль. С той частью, которая уже причинила.
Он стоит, не касаясь моего запястья, и я ненавижу его за это, и люблю за это одновременно. В комнате тепло, но сквозняк проникает под стекло двери и касается кожи на моем колене. Я все это чувствую.
— Пойдем со мной, — говорит он.
Я ожидаю, что он проведет меня в диспетчерскую, к стене с мониторами и лекции о протоколах. Он поворачивает в противоположную сторону и идет по коридору, который проходит за оранжереей — узкому служебному коридору с низким потолком и незаметными дверями. Он движется с той лаконичностью, которую я начала замечать в коридорах, где время важнее внешнего вида. Он не оглядывается через плечо. Он знает, что я здесь.
Он проводит меня через дверь, которую я раньше никогда не видела открытой. Комната за дверью – это не студия. Здесь все просто, почти строго. Окна высокие и без занавесок, лунный свет падает полосами на пол. Единственная лампа освещает низкий столик. Одинокая лампа очерчивает круг на низком столике. Здесь есть длинный низкий диван, встроенная в стену скамья, полка, на которой нет ничего, кроме стопки сложенных одеял, и миска для мелочей, похожая на ту, которую ставят на стол, чтобы показать, что у вас есть вкус, но при этом не класть в нее свои ключи.
Он закрывает дверь ладонью, словно боится, что ручка может издать больше шума, чем ему нужно. Он не запирает ее. Решение заметить это — мое.
— Здесь ты живешь, — говорю я, и это не вопрос. Не похоже, что здесь кто-то живет. Похоже, человек просто проходит мимо и оставляет комнату в немного лучшем состоянии. Похоже, что его разуму нужно меньше предметов, чем большинству.
— Пока что, — говорит он. — Мы меняем комнаты, когда это необходимо. Я оставляю эту, потому что никто не догадается искать меня в помещении, где нет ничего, что могло бы привлечь внимание.
— Покажите мне, — повторяю я, потому что говорить о стенах я пришла не для этого.
— Иди сюда, — отвечает он, и это попадает куда-то низко в моем теле и заставляет пульс биться чаще.
Я иду. Халат касается моих икр. Комбинация скользит по коже, как шелк, когда кто-то задумался о том, как должна вести себя ткань. Он ждет, пока я окажусь внутри круга лампы. Затем он подходит достаточно близко, чтобы мне пришлось наклонить голову, чтобы поддерживать зрительный контакт.
— Чего ты хочешь от меня?
— Правду, — говорю я. — И тебя. Именно в таком порядке.
От этих слов я краснею, как двадцатилетняя девочка, но не отказываюсь от своих слов. Если бы он хотел завуалированного признания, он бы выбрал не меня.