Страница 82 из 133
Он поднимает руку и останавливает ее на расстоянии выдоха от моей челюсти. Я наклоняюсь в сторону и устанавливаю контакт за нас обоих. Его ладонь согревает мое лицо. Я чувствую пульс у основания его большого пальца, ровный и более быстрый, чем он хотел бы признать.
— Посмотри на меня, — говорит он.
— Да, — отвечаю я, но не отрываю взгляда от его глаз — от лица, губ, усталой линии на лбу. Он наиболее опасен, когда нежен; теперь я это знаю. Он также наиболее честен, когда хочет, чтобы я смотрела на него.
— Если я покажу тебе больше, — говорит он, — ты не сможешь притворяться, что тебе этого не показывали. Если я приведу тебя ближе, я удержу тебя там. Я не позволю Колдуэллу показывать твою фотографию на слушании. Я не позволю тебе войти в комнату одной, когда у него есть люди, которые создадут впечатление, будто это сделала ты. Я положу руку тебе на поясницу, и это будет одновременно и хореографией, и защитой. Если ты хочешь отказаться от этого, скажи об этом сейчас. Не завтра.
— Я пришла сюда сама, — говорю я. — Босиком. Не нужно создавать впечатление, будто ты меня тащил.
Уголок его рта шевелится.
— Я тебя не тащил.
Его пальцы изгибаются, задавая тот же вопрос, что и в первую ночь. «Скажи мне, чтобы я остановился». Он не произносит это вслух, потому что мы оба услышали это тогда.
Я коротко и обдуманно киваю и чувствую, как ответ оседает у меня в груди, словно камень.
— Тогда держи меня здесь, — повторяю я. — До конца.
Он ведет меня вглубь своего личного крыла, коридор сужается, словно пульсирующая вена под кожей, пока мы не достигаем комнаты, где сквозь высокие окна проникает лунный свет, затуманенный дождем, окрашивая все вокруг в серебристые тона. Воздух наполнен тяжелым ароматом старых книг и сырой древесины, прохладной на ощупь. Он двумя пальцами берет пояс халата и приподнимает его, не дергая, как будто отчаянно что-то требуя, но достаточно, чтобы свободный край распустился, ткань раздвигается, словно разорванная плоть, обнажая нижнюю юбку. Халат распахивается, холодный воздух лижет ключицу, вызывая мурашки по коже там, где лунный свет бледными полосами окрашивает мою обнаженную грудь. Он смотрит на мое лицо, его темные, немигающие глаза ищут малейший проблеск в моей решимости. Я не отрываю от него взгляда, отказываясь опускать глаза, отказываясь превращать это в представление для пустой комнаты — в этом есть сила, в том, чтобы сохранить этот момент между нами.
Он подходит сзади, его присутствие ощущается как непреодолимое тепло за моей спиной, не как у какого-то хищника, а целенаправленно. Его пальцы стягивают лямки комбинации, которые сместились. Он надевает их мне на плечи с точностью перевязки раны, две точки соприкосновения врезаются в кожу, перерисовывая границы, которые, как мне казалось, уже размыты. Его дыхание, теплое и ровное, касается моего уха, и моя промежность непроизвольно сжимается, глубокая боль расцветает внизу живота.
— Скажи, что тебе от меня нужно, — говорит он тихим, хриплым голосом, давая указания, которые предполагают, что я пойду ему навстречу.
— Не лги, — говорю я, слова вырываются резко и без прикрас. — Не разговаривай со мной как со спонсором. Не заставляй меня выпрашивать информацию, которую ты уже решил предоставить. Если хочешь прикоснуться ко мне, скажи. Если хочешь, чтобы я прикоснулась к тебе, попроси.
Слова падают в воздух, как камни, скользящие по воде, создавая твердую почву, на которой мы оба можем стоять, не поскользнувшись.
— Договорились, — соглашается он без паузы, слово встает на место, как замок. Затем, мягче: — А ты… скажи мне, когда «нет» — правильный ответ. Если я тебя неправильно держу. Если ты хочешь, чтобы дверь была открыта, скажи это, прежде чем мы забудем, что она существует.
— Хорошо, — выдыхаю я, и меня охватывает чувство облегчения — плечи расслабляются, горло размягчается, легкие расширяются, словно сдерживаясь до сих пор. Страх усиливается, обретает очертания, но не берет верх.
Он осторожно поворачивает меня, моя спина упирается в стену рядом с окнами, холодная штукатурка впивается в кожу сквозь тонкую ткань, прижимая меня к ночной прохладе. Он не резко поднимает мои запястья, как в какой-то игре на доминирование; вместо этого он поднимает мои руки и кладет их себе на плечи.
— Вот, — шепчет он ровным голосом, словно надавливая на кровоточащую рану. Я сжимаю пальцы на влажной хлопчатобумажной ткани, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь нее, ткань прилипает там, где дождь пропитал его воротник. Я могла бы задержаться так, просто вдыхая его аромат, ощущая, как он поднимается и опускается под моими ладонями.
Теперь он целует меня по-другому — нет того странного напряжения, которое было прошлой ночью в той комнате, наполненной ароматом кедра и невысказанными спорами. Это мой выбор; я пришла к нему, я попросила. Он не навязывается и не преследует; он углубляется только тогда, когда я наклоняюсь, подстраиваясь под мой ритм, достаточно медленно, чтобы мой разум синхронизировался с жаром, разливающимся между моих бедер, и я перестала быть сторонним наблюдателем собственного желания. Когда его рука ложится на мою талию, пальцы широко растопырены и упруги, старый инстинкт напряжения исчезает. Он осторожен, как и обещал, но скрытая сила неоспорима, обещание большего, если я потянусь к ней.
— Еще, — говорю я ему в губы не для того, чтобы направлять его, а чтобы завладеть этими словами, чтобы почувствовать, как они вибрируют на его губах.
Он выполняет свою работу. Его рот прокладывает путь — вниз по горлу, касаясь зубами пульса, затем к впадине ключицы, где кожа всегда горит, независимо от того, какая буря снаружи. Одна его рука остается на моем бедре, словно якорь, который удерживает, не требуя подчинения, а другая обхватывает затылок — теплое прикосновение, которое могло бы сжать меня, если бы я этого захотела. Но я не хочу. Он не берет на себя ответственность. Эта сдержанность, эта сдерживаемая сила, посылает новый поток влажного жара между моих ног, мой клитор пульсирует от подавленного желания.
Теперь я полностью погружена в происходящее, никакой отстраненной повествовательной линии, которая бы защищала меня от прикосновения его щеки к моей челюсти — грубый, небритый, чертовски человечный. На вкус он как остатки виски из стакана, как чистое льняное белье, и как та самая соль, которая является его сущностью, первобытной и без маски. Мои руки блуждают, обводя твердые складки мышц под хлопком вдоль его спины, тугую линию между лопатками, которую я могла бы нарисовать вслепую, его талия сужается там, где мои ладони сжимаются, и он резко выдыхает, словно забыл, как дышать.
Я притягиваю его к себе, схватив за рубашку, потому что, блять, могу. Он резко бросается вперед с низким рычанием, словно плотина, треснувшая под давлением, которое он сам же и сдерживал.
Его следующий вздох обжигает мою кожу, превращая мои колени в пламя, которое мне нужно быстро погасить. Он чувствует это, его рука на моем бедре направляет меня вниз, пока мое тело снова не прижимается к стене, твердое и непоколебимое. Он слегка касается моего подбородка двумя пальцами — не для контроля, а чтобы выровнять положение, и я следую за ним, поцелуй переходит от размеренного к свободному падению, где мы оба могли бы его остановить, но никто этого не делает. Мысли о тех сообщениях вторгаются, как осколки в тишину, вызывая во мне гнев; я резко вдыхаю его, и он читает это по моему лицу.
— Они не смогут сюда проникнуть, — говорит он, касаясь губами моих, его голос создает барьер, прочный, как сталь. — Не за тобой. Не сегодня.
Это не исправляет внешний мир, но зашивает что-то ранимое внутри меня, позволяя мне погрузиться глубже.