Страница 80 из 133
— Ей бы понравилась Лайла, — говорю я. — Ей нравились все, кто заполнял комнату, чтобы отпугивать плохих людей.
Угол наклона губ Авроры меняется настолько, что я понимаю, что отсылка затронула нужное воспоминание.
— В одном из домов была лестница, — говорит она, и по ее голосу я понимаю, что она не планировала это говорить. Предложения складываются так, как будто она строит их прямо сейчас и закрепляет, когда понимает, что они гармоничны. — Там пахло мокрым бельем и отбеливателем. Лампочка постоянно перегорала, поэтому каждую ночь посреди лестницы появлялась тень, похожая на синяк. Я начала рисовать на стене обломком карандаша. Это было глупо. Если бы меня поймали, меня бы перевели за порчу имущества. Но я продолжала это делать. Мелочи. Линия для окна. Уголок лица. Однажды ночью я взяла маркер, который украла из офиса, и нарисовала дверь на лестничной площадке. Во всю высоту. С панелями и всем прочим. Люди смеялись надо мной целую неделю, потому что что делать с дверью, когда ты уже заперт и никто не собирается ее открывать? Но это помогло. Когда я поднималась и натыкалась на тень, я не чувствовала, что вот-вот провалюсь. Мой мозг говорил: «Дверь», а двери означают выбор. В конце концов, кто-то закрасил ее, что всегда и происходит. Но я сохранила линию панелей в своей голове. Я до сих пор так делаю. Когда мне страшно, я рисую двери.
— Сегодня, в твоих набросках.
— Да, — говорит она. — А иногда и в воздухе. Лайла думает, что это я отгоняю муху. Но это не так. Это я вспоминаю, где находится выход.
Я не беру ее руку. Я смотрю на ее руку, лежащую на бедре, на этот раз без краски, кожа чистая. Если я дотронусь до нее, может произойти все что угодно. Мы можем снова разрушить комнату. Мы можем разрушить то хрупкое, что разделяет нас, что не является ни сексом, ни стратегией, и все же имеет такое же значение, как и мы оба. Я принимаю решение поднести руку к скамейке и положить ее туда. Затем я нарушаю свое решение и все равно тянусь, потому что бывают моменты, когда можно игнорировать свои лучшие побуждения, если при этом берешь с собой что-то нежное.
Ее пальцы теплые от кружки. Я беру три из них в руку и поворачиваю ее ладонь вверх, как делаю, когда хочу проверить пульс, не привлекая к этому внимания. Она позволяет мне. У основания большого пальца у нее остался след от рисунков, которые она сделала, а затем стерла рукавом. Я провожу по нему большим пальцем, и он оставляет на моей коже серую линию, похожую на след от тюленя.
— Ты продолжаешь рисовать, чтобы отпугивать призраков, а я продолжаю строить, чтобы делать то же самое.
— И все же вот мы здесь, — говорит она. Она так глубоко вкладывает слова в меня, что они словно скользят по пространству и проникают в меня. Я чувствую их форму, а не только содержание. Частично признание, частично жалоба, частично принятие того факта, что ни один из нас не является тем, что нужно другому, и что мы оба получим то, что нам нужно. Она прижимается ко мне лбом, касаясь им моего. Наши носы не соприкасаются. Наши губы не пытаются соединиться сами по себе. Это точка соприкосновения, созданная человеком, которому нужна была близость, чтобы не испортить следующие двадцать минут.
Я закрываю глаза. Ее дыхание касается моего лица. От нее пахнет чаем и шампунем, который ей нравится, потому что он дешевый и делает ее волосы похожими на волосы, а не требующим укладки. Я мог бы оставаться в таком состоянии достаточно долго, чтобы от жасмина у меня разболелась голова, и ни секунды об этом не пожалеть.
Мы остаемся в таком положении, пока дождь не стихает, превращаясь из ливня в капли, а звук не сменяется белым шумом на отдельные удары. Она первая отступает. Делает это медленно, словно кто-то отрывает палец от страницы, чтобы проверить, на каком абзаце он находится. Ее рука отпускает мою, но не резко отрывается. Она берет кружку, которая теперь пуста и бесполезна, и держит ее как реквизит, потому что люди ненавидят уходить, ничего не держа в руках.
— Мне пора идти, — говорит она. — Пока я не забыла, зачем пришла сюда.
— Спокойной ночи, Аврора, — говорю я, потому что формальность подходит лучше, чем те имена, которые засели у меня в горле.
— Спокойной ночи, Кассиан, — говорит она, и это не первый раз, когда она произносит мое имя, и не двадцатый, но сейчас, когда мы оба признались, оно звучит у нее по-другому. Она выходит босиком, потому что ей не нужна обувь, чтобы пересечь расстояние между комнатами в доме, который ее ждет. Дверь почти закрывается сама собой, а затем останавливается, не успев защелкнуться, потому что погодные условия повлияли на дверную раму, и она разбухла.
Глава 34 – Аврора
Я лежу на спине и наблюдаю, как потолок в свете лампы пытается определить свой цвет. Дождь прекратился, но дом все еще хранит в себе воспоминания о влажном дереве, чистом воздухе и тишине, которая больше похожа на прислушивание, чем на молчание. Мои волосы все еще немного мокрые после зимнего сада; кончики завиваются, словно я коснулась моря. Скетчбук открыт у меня на бедре. Я не собиралась рисовать его снова, но потом появились его руки, их полоса цвета слоновой кости, то, как шрам на запястье оставался неподвижным, в то время как клавиши вибрировали.
— Он не просто монстр, — шепчу я, и мне ужасно не нравится, как тихо звучит мой голос, как будто я исповедуюсь в пустоту. Раньше слово «монстр» казалось мне гранитом. Сегодня же оно похоже на картон, который я могу разорвать, если захочу. Не знаю, прогресс это или опасность.
Лампа создает вокруг кровати небольшую лужицу золотистого света. Я сказала себе, что буду спать в темноте, чтобы доказать, что мне уже не двенадцать. Выключатель не выключался. Раньше я насмехалась над теми, кто говорил, что некоторые дома дышат; этот же вдыхает и выдыхает, ожидая, пока ты подстроишься под его ритм. Я то прислушиваюсь к нему, то отключаюсь, слыша тихие скрипы и отдаленное гудение того, что поддерживает работу управляющего крыла под нашими ногами. Я переворачиваю страницу. Мне следовало бы нарисовать жасмин, угол пианино, что-то, что живет вне его гравитации. Вместо этого я провожу углем по тыльной стороне его костяшек пальцев и в итоге размазываю край безымянным пальцем, пока это не начинает выглядеть как движение.
Мой телефон лежит экраном вниз там, где я его бросила чуть раньше. Мне не нужен весь мир.
Телефон вибрирует на хлопковой ткани, издавая тот самый жужжащий звук, который издают дешевые моторы. На секунду мне кажется, что это Лайла сообщает, что передумала уезжать в понедельник. Я поворачиваю экран к себе, и ощущение замирает в горле.
Неизвестный номер: Мы знаем, где вы находитесь. Там небезопасно. Расскажите нам, что вы видите.
Я так резко сажусь, что блокнот соскальзывает и падает на пол. Пульс мгновенно учащается. Я перечитываю текст, выискивая в ритме какую-нибудь опечатку, ошибку, что угодно. У номера нет имени, нет ни единой нити. Мой мозг начинает перечислять возможные варианты голосом, похожим на голос Нади: поддельная фраза, утечка информации от сотрудника, неправильный номер. Мой желудок не верит в неправильные номера.
Второе сообщение приходит, прежде чем я успеваю сделать первый вдох.
Неизвестный номер: Он не сможет защищать вас вечно.
Я чувствую себя одновременно нелепо, двенадцатилетней и злой. Дело не в том, что я верю их приговору больше, чем своему собственному имени; дело в том, как это до меня дошло. Я проверяю сигнал. Телефон цепляется за полоску, словно подслушивает сквозь стену. Я нажимаю кнопку вызова, потому что не знаю, что еще делать. Звонок раздается один раз и обрывается.