Страница 78 из 133
На приглушенном экране телевизора Колдуэлл поднимает папку и постукивает по ней пальцем, как школьный учитель. Его галстук точно такого же красного цвета, какой выбрал бы ученый, если бы его попросили нарисовать опасность на графике. Моя челюсть сжимается сама собой. Ему нужен свидетель. Ему нужна женщина с краской на руках, которая встанет рядом с ним и одолжит ему совесть, которую он не заслужил. Она у меня есть. И она не принадлежит ему.
Телефон снова вибрирует. На этот раз это Мара.
Мара: Совет спонсоров хочет список тезисов для обсуждения. Некоторые напуганы. Другие хотят крови.
Кассиан: Три пункта. 1. Жизни наших клиентов важнее имиджа. 2. Мы соблюдаем закон; мы не способствуем его нарушению. 3. Мы не будем приманкой.
Она присылает большой палец вверх в ответ.
Я открываю новую ветку обсуждения и пишу Авроре самым простым текстом.
Кассиан: 10:00 — Брифинг в Западном крыле. Не подлежит обсуждению.
Я колеблюсь. Затем добавляю то, что никому другому не добавила бы.
Кассиан: Ты в опасности вне резиденции.
Я нажимаю «Отправить» и оставляю фразу на стекле на три секунды, прежде чем пузырьки исчезнут, и сообщение превратится в отметку в ветке, которая содержит другие сообщения, которые я сейчас перечитывать не буду.
У двери в гостевой холл что-то движется. Консьерж, которого я поставил на ночь, переминается с ноги на ногу, чтобы осмотреть коридор. Мне не нужно его видеть, чтобы понять, что его поза изменилась, потому что моя охрана начинает дышать по-другому, когда человек, которого они охраняют, просыпается за закрытой дверью. Дом подслушивает.
Рейд возвращается с распечаткой.
— Мы проверили устройство Флорес, — говорит он. — Там черновик электронного письма на домен Хилла от вчерашнего дня. Оно так и не было отправлено. Но вложение содержало информацию о доставке грузов на север. Метаданные показывают, что она создала PDF-файл в 12:04. В 1:10 она загуглила начальника штаба Колдуэлла. В 2:00 она нашла автобусные маршруты. В 2:14 у нее разрядился телефон возле забора.
— Камеры?
— Слепая зона, — говорит он. — Грузовик, припаркованный в переулке, закрывал большую часть кадра. Не наш.
— Номера?
— Грязные. Мы улучшаем качество.
— У Флорес есть семья?
— Мать в Такоме. Брат во Фресно, — говорит он. — Она выросла в системе. Вышла из нее в восемнадцать лет, два года училась в муниципальном колледже, с тех пор занимается развитием некоммерческих организаций. Безупречные рекомендации, чистая биография. Хорошо справляется с работой. На прошлой неделе попросила о большей ответственности.
— Она не сливала информацию за деньги, — говорю я. Я слишком хорошо знаю эту историю, чтобы неправильно ее истолковать. — Если она слила информацию, значит, она думает, что поступает правильно. Или же ею манипулирует кто-то, кто знает, что она так думает о себе. Найдите ее. Если она обратилась к Колдуэллу, мы сами возьмем на себя ответственность и скажем прессе, что не обеспечили надлежащий надзор. Мы не позволим ему назвать ее преступницей. Если ей будет больно… — фраза застрянет у меня в зубах. — Если ей будет больно, я не хочу, чтобы наше имя упоминалось в связи с этим.
— Понял, — говорит Рейд. Он переносит вес тела.
Я беру с вершины стопки юридический документ и читаю слова так, будто это не просто груз. Экстренное ходатайство, защитный ордер, претензии по Первой поправке, неприкосновенность частной жизни пострадавшего. Я снимаю всю эту вычурность до основания. Мы скажем: суды и раньше находили баланс между свободой прессы и неприкосновенностью частной жизни. Они могут сделать это снова. Мы скажем: вред не является гипотетическим. Мы включим засекреченное приложение с показаниями врачей, которые наблюдали, как бывший партнер женщины нашел новый город благодаря новостному ролику о “надежде”.
К семи часам мы переместим людей до рассвета. К восьми часам Колдуэлл снова выйдет в прямой эфир, потому что ему нравится стоять перед камерой, когда пассажиры могут притворяться, что возмущение — это добродетель. К девяти часам Надя позвонит и заставит меня заслужить каждый глагол в этом грантовом языке. К десяти часам я посажу Аврору в комнату, полную карт и протоколов, и позволю ей увидеть, как уродливо выглядит защита, прежде чем она станет востребованной. Она возненавидит меня, потом возненавидит его еще больше, а потом возненавидит себя за этот приказ. Я не буду это исправлять за нее. Я дам ей факты, а затем дверь, через которую она сможет пройти обратно в гостевое крыло, если от этих фактов ее стошнит.
Студия позади меня замерла. Сквозь полуоткрытую дверь я вижу угол шезлонга и очертания места, где стена соприкасалась с ее запястьями. Следы, которые я стирал вчера вечером большими пальцами, остались на моих ладонях, словно воспоминания, а не чернила. Я разминаю руки. Звук, который они издают, — тот же самый звук, который я слышу в своей голове, когда думаю о слове «мое» и спорю с ним, пока оно не превратится в «защищать».
Телевизор мигает: на экране появляется непрошеное сообщение: Колдуэлл объявит о «новых доказательствах» в утренних новостях в 7:30. Конечно, он это сделает. У него нет доказательств. У него есть скриншот, слух и желание слышать свое имя до полудня чаще, чем мое.
Глава 33 – Кассиан
К тому моменту, когда в доме наконец воцаряется тишина, я уже не могу больше работать. Заявления составлены. План спонсоров сшит воедино, так что он продержится сорок восемь часов. Эхо в короткие сроки получила пятнадцать новых кроватей, а в последнем сообщении от Наварро было написано «урегулировано», а затем три слова, которые значат больше, чем большинство других: «происшествий не зафиксировано». Колдуэлл проговорил в полдень, в четыре часа и вечером, повторяя одни и те же три фразы шестью разными способами, а моя юридическая команда выжала из его предложений все, что можно было бы использовать в судебном порядке, и все равно назвала это риском. Я провел тридцать секунд за трибуной под навесом под дождем и произнес обещанную фразу — раскрытие мест раскрывает жизни — а затем ушел, не отвечая на вопросы, потому что я не дам ему отрывок, который он сможет вырезать из чего-то, чем он не является.
Я избегаю своего кабинета. В комнате пахнет горячим принтером, сухой бумагой и моим собственным раздражением. В студии еще хуже. Я могу запереть дверь, но не могу заставить свое тело забыть, сколько времени ей понадобилось, чтобы сказать «сейчас». Мне нужно нейтральное пространство, где у меня будет меньше вредных привычек. Зимний сад — наиболее подходящий вариант.
Это малоиспользуемый стеклянный прямоугольник, пристроенный к западному крылу, словно добавленный в последний момент владельцем, который не верил в погоду. Крыша состоит из ребристых панелей, скрепленных черной сталью. Растения, которые переживают наше нерегулярное внимание, — это те, которые любят, когда их не заботятся: папоротники, которые пьют воздух, каучуковое дерево, которое игнорирует вас, если вы игнорируете его, жасминовая лоза, которая восприняла угловую стену как приглашение и так основательно обвилась вокруг трубы, что я сделал пометку: нужно профинансировать следующего садовника из бюджетной статьи, которая не кричит о «безопасности».
Двух ламп вполне достаточно. Я не заморачиваюсь с верхними светильниками. Стекло все равно само себя освещает, отражая все, что попадает в дом. Брезентовая ткань в качестве защитного покрытия закрывает старый рояль в углу. Я играю нечасто. Когда играю, то это одни и те же три вещи: гаммы в нижних октавах, чтобы услышать, как скрипят струны, левая рука сонаты, которую мама заставляла меня практиковать в десять лет, потому что, по ее словам, моему нетерпению нужно куда-то деться, и первые четыре ноты чего-то, что я так и не доучил до конца. Я снимаю ткань не для развлечения. Я делаю это потому, что звук большого инструмента, оседающего во влажной комнате, полезен, когда голова полна новостей и дедлайнов. Рояль скрипит, когда ткань поднимается и скользит. Дерево пахнет старой полиролью. Я нажимаю клавишу, потом другую, и позволяю нотам быть такими, какие они есть.