Страница 73 из 133
— Расскажи мне о Колдуэлле, — говорит она. — Не ту версию, которую вы скармливаете редакторам. Ту, которую вы говорите, когда вам не нужно быть вежливыми.
— Ему нужна репутация, — говорю я. — Он считает, что его попытка быть прозрачным — это дезинфекция. Он никогда не лечил раны. Он думает, что свет всегда обладает антисептическими свойствами. Это не так. Иногда это инфекция, потому что она привлекает мух.
— А ты думаешь, что темнота – это безопасность? — спрашивает она.
— Я думаю, что контролируемое воздействие спасает жизни, — говорю я. — А это не то же самое, что секретность ради самой секретности.
— Ты построил потайное крыло под собственным домом, — говорит она. — Не нужно мне вдаваться в семантические уловки.
Затем я поднимаю бокал и делаю медленный глоток.
— Первое убежище было не для незнакомцев, — говорю я. Если уж я собираюсь использовать честность, чтобы нанести удар, то я должна ей свою. — Оно было для того, кого я не смог спасти.
Когда я это говорю, комната меняет свою форму. Я не повышаю голос. Я не отвожу взгляд. Я смотрю ей в глаза. Ее рот открывается и закрывается, словно она пытается объединить три реакции в одну.
— Для кого? — спрашивает она.
— Моя мать управляла приютом, — говорю я. — В дверь зашла женщина по имени Лена. Она считала, что постановление суда — это защита. Она верила, что новый замок станет стеной. Она поверила мне, когда я сказал, что она в безопасности. Я сказал ей это, потому что мне нужно было, чтобы это было правдой больше, чем что-либо другое. Человек, который хотел быть богом с ключом, доказал, что я ошибался. Раньше я думал, что свет спасает. Потом я понял, что иногда он лишь указывает, куда целиться.
— Шрамы у тебя не только на теле, — шепчет она.
— Нет, это не так.
Мы не разговариваем, пока доедаем. Она подцепляет вилкой ломтик груши. Она чувствует, что я наблюдаю за ее руками.
Я подаю второе блюдо в два этапа. Простая рыба, рис, зелень. Она снова ждет, когда я сяду. Когда тарелки стоят на своих местах, я тянусь к маленькой тарелке в центре с четырьмя фруктами. Я поднимаю грушу и держу ее между указательным и большим пальцами.
— Не надо, — фыркает она.
— Что не надо? — спрашиваю я.
— Превращать еду в испытание, — говорит она.
— Это не проверка, — говорю я. — Это эксперимент.
Она смотрит на мою руку так, словно это может быть лезвие.
— В чем?
— В вопросе о том, позволяешь ли ты кому-то другому выбирать размер кусочка, — это контроль или забота о тебе, — говорю я, — неправильного ответа нет. Есть только тело, которое что-то помнит, и мозг, пытающийся это сохранить.
Она не двигает руками. Открывает рот. Я осторожно кладу туда грушу. Ее губы смыкаются над фруктом, и мои пальцы касаются ее нижней губы, чтобы собрать сок. Дыхание прерывается.
— В следующий раз, — говорит она, сглатывая, — возьми с собой салфетки.
— Я использовал руки, — говорю я.
— В этом-то и проблема, — отвечает она.
— Мои руки или твоя реакция на них? — спрашиваю я.
Она издает звук, который не является ни смехом, ни словом. Она берет маленькую вилку, накалывает на нее инжир и ест его сама, не отрывая взгляда.
Я двигаю свой стул ближе, пока наши бедра не соприкасаются под столом. Тепло в месте соприкосновения ткани сказало мне больше, чем любое предложение. Она не отодвинулась. Она прижалась ко мне ровно настолько, чтобы дать понять, что заметила.
— Ты у меня дома, — тихо говорю я. — Ты сама определила условия завтрашнего звонка и получишь то, о чем просила. Скажи мне, зачем ты на самом деле здесь.
— Доступ, — говорит она. Это профессиональный ответ. И это правда.
— И?
— И потому что я хотела убедиться, что монстр настоящий, — говорит она, и ее голос звучит так тихо, что камин мог бы проглотить его, если бы захотел. — Или же это всего лишь выдумка о богатых мужчинах, которые прячутся в запертых комнатах.
— И что? — повторяю я. Она напрягает челюсть.
— Потому что в прошлый раз, когда ты прикоснулся ко мне губами, я не спала, — шепчет она. — И мне нужно было знать, это случайность или проблема.
— Какое решение вы приняла? — спрашиваю я.
— Это не случайность, — говорит она. — И то, что, называя это проблемой, мы не делаем ее менее значимой.
Моя рука нежно обвивает ее шею сзади, чтобы нащупать тот же пульс, который я считал глазами в галерее, в студии и в клинике, когда она делала вид, что не дрожит. Это тепло подсказывает мне, что нужно знать о грани между яростью и желанием.
— Ты не имеешь права распоряжаться моими реакциями, — шепчет она опасливым голосом.
— Нет, — соглашаюсь я. — замечать их и решать, что делать с информацией.
— И что это значит сегодня? — спрашивает она, слегка наклоняясь ко мне, чтобы погладить меня по ладони.
— Что мне не следует тебя брать с собой.
Ее горло дергается один раз.
— Потому что ты благородный человек.
— Потому что если я переступлю эту черту и завтра перестану рассказывать тебе все секреты, ты перестанешь мне верить, — говорю я. — И потому что есть сенатор, который с удовольствием назовет то, что мы делаем, эксплуатацией, и я не дам ему фотографию, которая бы стала заголовком его статьи.
— Ты заботишься о Колдуэлле даже здесь, — говорит она, снова вытянув челюсть в сторону сценической линии.
— Мне важна победа, — поправляю я. — И мне важно не использовать свою работу как прикрытие для своего тела. Сегодняшний вечер — это соблазн. Это также и сдержанность. Эти понятия не исключают друг друга.
— Ты себя слышишь? — спрашивает она. Ты превращаешь глаголы в инструменты.
— Я создаю места, где действуют правила, — отвечаю я. — Слова имеют значение.
— Тогда перестань говорить «мое», когда смотришь на меня, — говорит она.
— Я не говорил «мое», — отвечаю я. — Я говорил «останься». Разница имеет значение.
— Ты говоришь «останься» как приказ, — парирует она.
— Да, это так, — говорю я. — — И ты имеешь право это игнорировать.
— Да что ты?
— Да, — говорю я и убираю руку с ее шеи. Потеря ощущается мгновенно, как сквозняк от открывающейся двери. Она это чувствует; я тоже. Она выдыхает через нос, словно расчищая слишком густую щетку.
— Скажи мне, что вы собираетесь делать с Колдуэллом, — говорит она. — Не лозунги, а правду.
— Юридический отдел отказывается публиковать информацию о местах. Оперативный отдел усиливает периметр, не создавая впечатления, что там что-то нужно искать. Отдел по связям с общественностью говорит о результатах и не превышает шестидесяти слов в каждом заявлении. Если он назначит слушание, Гамильтон и Рейес представят прецедентное право по вопросам безопасности пострадавших и заставят его угрожать привлечением к ответственности за неуважение к суду перед камерой, если он захочет получить подробности. Он этого не сделает. Если он попытается запросить личную переписку повесткой, мы предоставим то, что, согласно нашей политике, мы должны хранить, и ни одной лишней страницы. Я не дам ему имя женщины и карту, как добраться до ее дома.
— А что, если он появится у вас на лужайке с камерами? — спрашивает она.
— Мы не откроем ворота, — говорю я. — Я выступлю с трибуны в двух кварталах отсюда и произнесу слова, которые не позволяют жертвам превратиться в довольство.
— Тебе нравится драться, — замечает она.
— Мне нравится результат, — говорю я. — Этот бой — это цена.
— А я? — спрашивает она. — Кем я являюсь в этом уравнении?
— И ценой, и результатом, — говорю я. — Ты делаешь важную работу, и ты можешь навредить нам, если направишь ее в неправильном направлении. Именно эту правду ты хотела услышать за этим столом.