Страница 72 из 133
Как по команде, издается тихий стук. Не обычный стук персонала. А целенаправленный стук человека, отдающего указание.
Я открываю дверь. Там стоит помощник, имя которого я пока не знаю. Он протягивает мне конверт с гербом Уорда.
— Мисс Хейл, — говорит он. — Для вас. От мистера Уорда. Доставлено в 19:00, как и было указано.
— Спасибо, — говорю я. Он поворачивается, чтобы уйти, но затем останавливается.
— Посещение не подлежит обсуждению, — добавляет он. И это не грубость. Это фраза, которую ему кто-то посоветовал произнести именно так.
— Я услышала вас, — резко отвечаю я.
Когда он уходит, я закрываю дверь и ломаю воск, словно он должен ощущать мой ноготь. Открытка из плотной бумаги, кремового цвета, простая. Вверху — Аврора Хейл, почерк, который я узнаю по пометкам на полях контракта. Ниже:
Сегодня вечером — Закрытое крыло, Западный корпус.
21:30. Ужин-брифинг: протоколы работы в убежище и условия пребывания.
Присутствие обязательно.
Я делаю еще глоток вина, потому что это дает моей руке повод двигаться. Я могла бы отнести конверт прямо к Лайле и попросить ее сказать мне, что ужин в отдельном крыле — ужасная идея. Она бы так и сделала. Она бы сказала мне надеть кроссовки, оставить телефон включенным и поставить таймер на выход. Я могла бы перезвонить Наде и попросить ее быть наготове с предложением, которое позволит мне уйти без проблем. Я могла бы собрать сумку, которую так и не распаковала, и через десять минут быть у выхода вместе с Лайлой, и позволить дождю смыть нас обратно в город.
Вместо этого что-то темное и неумолимое замирает у меня в груди. Если я уже в клетке, то почему бы мне не узнать льва? Эта фраза ужасна. Но она честна.
Я пишу Лайле.
Аврора: Ужин с боссом. Не жди меня.
Появляются три точки.
Лайла: Напишите мне, если тебе понадобится помощь. Я приду и сделаю вид, что тебя там нет.
Аврора: Со мной все будет в порядке. Я сама это выбрал.
Я кладу телефон на кровать и открываю шкаф. Мои пальцы находят черное платье, которое я не планировала надевать — с открытой спиной, длинным силуэтом и легкой, словно впитывающей свет тканью. Это платье нельзя испортить краской, поэтому я и не трогала его, когда мы приехали. Я кладу его на кровать и смотрю в зеркало. Волосы собраны или распущены? Собранные — это шея, на которую он может смотреть. Распущенные — это то, за чем можно спрятаться. Ни один из вариантов не является нейтральным.
Я все равно закалываю волосы, оставляя несколько прядей свободными. Простые серьги. Никакого ожерелья. Платье задирается и опускается, словно принятое решение. Я надеваю каблуки, потом передумываю и выбираю черные балетки с мягкой подошвой, потому что, если мне будет нужно быстро идти, я хочу иметь такую возможность. Зеркало отражает кого-то. Она выглядит так, будто знает, что делает, даже если это не так.
Я кладу приглашение в свою сумочку.
Лайла сидит в гостиной, поджав ноги под себя. Она поднимает взгляд и один раз скользит им по платью, не задерживаясь на нем.
— Воинственно, — говорит она. — Но и — горячо.
— Выбери что-то одно, — говорю я.
— Так это не работает, — говорит она, улыбаясь беззубой улыбкой. Она встает и завязывает мне на шее воображаемый галстук, чтобы меня рассмешить. — Таймер?
Глава 30 – Кассиан
Я стою во главе стола с бокалом красного вина и позволяю комнате делать то, для чего я ее создал. Камин в дальнем конце комнаты почти пуст. Все подготовлено и находится под рукой. Мой телефон лежит экраном вниз рядом со второй тарелкой. Я проверяю время, не прикасаясь к нему. Две минуты до ее прихода. Она придет вовремя. Она забавляется тем, что говорит мне, когда она выбирает, а когда подчиняется. Сегодня и то, и другое.
Каблуки на мраморе слышны раньше, чем появляется человек. Три четких шага, затем небольшая пауза перед дверной ручкой. Жар разливается по груди, потому что мое тело не ждет разрешения, чтобы отреагировать так, как это делает план.
Я не двигаюсь, чтобы поприветствовать ее.
Она входит в черном. Не в комбинации из галереи; это более плотное платье, скроенное для спины, которая знает себе цену. Волосы собраны в прическу, которая выглядит недостаточно аккуратной, чтобы быть извинением. Без ожерелья. Ее губы такого же цвета, как если бы она зубами сорвала колпачок с кисти.
— Садись здесь, — говорю я, но не в дальний угол, не напротив меня, как на переговорах, а в угол, где длинный край встречается с коротким. Я постукиваю по стулу рядом со мной. Она замечает движение и не делает вид, что не заметила. Она проходит вдоль длинного ряда ковра, кладет на стол конверт, который я отправил, и садится.
— Ты это подстроил.
— Верно, — подтверждаю я. — Приватный ужин здесь — это не клубный трюк. Это посвящение.
Она слегка приподнимает губы.
— Во что? В твою религию?
— В мою реальность, — поправляю я и наливаю вино нам обоим.
— Помню, ты говорил, что сегодня вечером пойдешь пить чай, — говорит она. — А сегодня вечером — вино.
— Потому что сегодня речь идет не о политике, — отвечаю я. — Речь идет о раскрытии информации.
— Я принесла с собой аппетит, а не ручку», — говорит она, кладя руки на скатерть. Ее пальцы испачканы чернилами, словно она прикоснулась к угольной палочке перед тем, как выйти из комнаты. Ногти короткие, краска въелась в кутикулу.
— Сегодня вечером подписания контрактов не будет.
— Обещаешь? — лукаво спрашивает она. Это отчасти спор.
— Да, — говорю я. — Обещаю.
Она поднимает стакан и, вместо того чтобы пить, вдыхает аромат, не отрывая от меня взгляда. Она выискивает подсказки.
— Как прошел твой день? — спрашиваю я.
— Чисто, — говорит она. — Светлые коридоры, стеклянные стены, неприглядные истины, запечатанные и обозначенные языком, который не испугал бы спонсора. Я видела, как терапевт убедил женщину выпить воды. Это было одновременно чудом и проявлением основного права человека.
— Ты сделала набросок, — говорю я.
— Да, — говорит она. — И я попросила, чтобы завтра пришла Симона.
— Симона там будет, — отвечаю я.
Она кивает. Часть напряжения между плечами спадает.
— А как прошел твой день? — спрашивает она, словно обмен вопросами уравнивает шансы.
— Сначала юридические вопросы, потом оперативные, — говорю я. — Калдвелл расширил круг повесток. Мы сузили его рамки в ходатайстве, которое его сотрудники неправильно истолкуют любому, кто его напечатает. Подросток рисовал целый час. Он назвал плейлист. Он не знает, что я это слышал.
— Да, это так, — говорит она.
— Да, — подтверждаю я.
Она делает небольшой глоток. Вино чистое и темное.
Помощник принес блюдо заранее. Мы одни. Я тянусь к закрытому подносу на буфете и приношу его сам.
Она смотрит на меня так, как смотрят на человека, который в зависимости от ситуации может быть пожарным или поджигателем. Я ставлю тарелку перед ней — холодная зелень, заправленная маслом, тонкие ломтики груши и немного тертого сыра. Она ждет, пока я сяду, прежде чем взять вилку.
Она делает два укуса, ничего не говоря. Ее взгляд становится более острым, а не мягким.
— Сегодня ты не очень-то деликатен.
— Деликатность — это инструмент, — говорю я. — А не ценность.
— А как насчет манипуляций? — спрашивает она.
— Это тактика, — говорю я. — А не этика.
Мы не делаем вид, что эти ответы не неприятны. Мы позволяем им оставаться между нами, за столом и бокалом. Когда она снова поднимает бокал вина, ее рука не дрожит. Впервые я увидел, как у нее дрожат руки, в студии. Во второй раз — в клинике.