Страница 71 из 133
Аврора на фоне стены всплывает в моей памяти, словно фотография, если бы я смог ее сфотографировать: глаза, пульс, жар, тонкая грань между сдержанностью и желанием моих пальцев получить больше, чем просто информацию. Она не убежала. Она наклонилась ко мне.
Она пришла ко мне.
Теперь она остается.
Глава 29 – Аврора
Мой телефон вибрирует под кучей белья. Я его достаю. На экране мелькает Надя.
Я отвечаю фразой, которую использую, когда хочу, чтобы все выглядело уверенно: — Проверяешь, как у меня дела?
— Так делать не надо, — говорит она, пропуская приветствие. Надя не тратит первые десять секунд зря. — Я прочитала присланное тобой соглашение о гранте. Все целиком.
— Как всегда, эффективно, — говорю я.
— Аврора. — Ее голос становится ровным, приобретая тот же тон, что и при общении с мужчинами, пытающимися утвердить собственные счета. — Эти соглашения о неразглашении информации — драконовские. Штрафные санкции, на которые можно купить здание. Арбитраж в его штате. Пятилетний запрет на разглашение информации, сохраняющийся и после расторжения договора. Пункт об обратной морали, ставящий «целостность программ Фонда» выше твоей способности говорить о своей собственной работе. Кто тебе это прислал и как быстро тебя заставили подписать?
— Никто не приставлял мне пистолет к голове, — говорю я, расхаживая взад-вперед, потому что, если я сяду, она услышит, как сжимается моя грудь. — Я отправила это тебе, чтобы ты подтвердила мои подозрения. Что это плохо.
— Это хуже, чем плохо, — говорит она. — Это поводок. Его разработал человек, который точно знает, сколько художник потерпит, если к обещанию добавить ноль.
— Все и так знают, — говорю я. — В этом-то и вся хитрость, верно? Сделать клетку похожей на заказную.
— Аврора. Я не играю метафорами, — говорит она. — Это контракт, который предусматривает наказание за неправильное дыхание, если они решат, что твое дыхание вредит бренду. Они могут отозвать всю твою стипендию, а затем подать на тебя в суд за оплату услуг адвокатов, если ты хотя бы намекнешь, что Убежища — это иное, чем рекламная линия, которую они одобряют. Они контролируют определение вреда. Это нестандартно. Это хищнический подход.
Это подходящее слово, точное и одновременно дешевое, потому что его использую я. Я провожу пяткой свободной руки по брови, которая хмурится, когда я рисую слишком длинные, четкие линии.
— Это же Фонд Уорда, — говорю я. — Они могут позволить себе лучших юристов, чтобы устанавливать правила. Мы не удивлены.
— Дело не в удивлении, — говорит она чуть мягче. — Дело в твоей жизни. Если ты сделаешь фотографию, которая кому-то не понравится, и опубликуешь ее, это будет арбитраж на их территории. Если ты выступишь на дискуссии, и журналист «истолкует» твое высказывание как критику его конфиденциальности, то в случае досрочного ухода тебе будет нанесен ущерб, предусмотрены штрафные санкции, которые тебя исключат, и оговорка о недопустимости оскорбления, которая не позволит объяснить причину. О чем ты думала, когда соглашалась?
Это попадает под ребра, где живет стыд. Я смотрю на эскиз его руки, чтобы это не отразилось в моем голосе.
— Я думала о работе, — говорю я. — О том, чтобы не жить на объедки и подачки. О том, что арендная плата должна быть внесена независимо от того, нравлюсь ли я критикам или нет. И, — добавляю я, потому что Надя — моя подруга, которая ненавидит полуправду, — о доступе. Если я хочу изобразить правду об этом, я должна быть внутри этого.
— Аврора, вот как они заставляют тебя сказать «да», — говорит она. — Они манят «доступом», чтобы ты согласилась на намордник, называя его микрофоном».
Я подхожу к окну. Дождь царапает стекло. Черный внедорожник медленно ползет по дальней подъездной дорожке и исчезает за живой изгородью, словно извиняясь.
— Я не ребенок, — говорю я. — Я знала, что делаю.
— Послушай меня, как взрослого человека, к которому ты обратилась за советом, — говорит она. — Ты все еще можешь выйти из ситуации. Контракт еще не подписан; эта пометка в углу о «исполнении» дает тебе возможность. Я могу отправить отказ прямо сейчас. Мы предлагаем пересмотреть условия — исключить штрафные санкции, сократить срок неразглашения, снять ограничение на место проведения, уточнить, что означает «вред». Если они будут возражать, ты уйдешь.
Уйду куда? Обратно в свою студию, к стопке неоплаченных оптовых заказов на рамки. Обратно в город, где сенатору нужен сенсационный заголовок, а фонду — мое лицо, пока это не перестанет быть так. Обратно к жизни, которая казалась простой, потому что была меньше.
— Дело не только в контракте, — говорю я. — Есть мальчик, которого я сегодня нарисовала. Есть работа, которую они делают, и которую я видела своими глазами. Я не могу притворяться, что это мошенничество, потому что пункты контракта ужасны.
— Эти две вещи могут быть верны одновременно, — говорит она. — Они могут спасать жизни, и они могут использовать тебя. Вот почему это так сложно. Вот почему мне нужно, чтобы ты была особенно осторожна. Кассиан Уорд — это не просто человек с чековой книжкой. Он — машина с руками.
Я кладу ладонь на холодное стекло. Это меня успокаивает.
— Я знаю, кто он, — говорю я.
— Правда? — снова резко спрашивает она. — Потому что пункт, позволяющий им одобрить твой проект, касается не безопасности. Он касается контроля. А штраф за досрочное расторжение договора, который выглядит как ипотека? Это контроль. Арбитраж в его штате? Это контроль.
— Я могу справиться с контрактом, — резко отвечаю я, потому что стыд причиняет мне больше боли, чем все, что она перечислила. — Ты не имеешь права называть меня наивной только потому, что держишь в руках красную ручку и диплом юриста.
— Я бы не назвала тебя наивной, если бы думала, что у тебя чисто профессиональный расчет, — говорит она размеренным тоном. — Это больше похоже на личное решение. Вот тогда моя задача — сказать: будь осторожна.
Зеркало напротив кровати отражает женщину в джинсах и футболке, с лицом, которое пытается сделать вид, что она не становится меньше. Единственный предмет в комнате, который выглядит так, будто принадлежит мне, — это скетчбук на кровати.
— Я отправила тебе контракт, потому что доверяю, — говорю я. — Я благодарна. Я тебя слышу. Я все еще в этом доме. Я все еще хожу на сеансы. Мальчик в клинике… — я останавливаюсь. Его глаза на бумаге смотрят на меня так, словно я использовала их, чтобы сорваться с крючка. — Я не уйду из-за того, что меня напугал какой-то пункт договора. Пока нет.
— Аврора, — говорит она.
— Мне пора идти, — говорю я ровным голосом, чтобы не было так больно. — Сегодня вечером брифинг.
Она ругается один раз.
Я кладу трубку, прежде чем она успевает произнести мое имя, и это заставляет меня представить себя вне своего тела.
Я стою посреди комнаты и чувствую, как сердце колотится у меня в зубах. Стыд нарастает, а затем выворачивается наизнанку, превращаясь в гнев. Существует четкая грань между предупреждением и снисходительным отношением. Люди любят переступать эту грань, когда дают советы женщине, у которой есть работа, из которой можно сделать историю о том, как они ее спасли.
В мини-баре есть все, что и следовало ожидать: два бокала разной высоты, бутылка красного вина с этикеткой, которая выглядит дорогой, вода в стакане, потому что в этом заведении предпочитают ненавязчиво демонстрировать свой вкус. Я наливаю треть бокала вина и пью его стоя, как делала на открытиях галерей, когда мне нужно было почувствовать вкус разрешения.
— Они все думают, что знают лучше, — говорю я окну.