Страница 65 из 133
Наверху стеклянный коридор ведет в более теплый холл, откуда можно попасть в гостевые комнаты. Лайла не спит и лежит на полу, потягиваясь, как балерина, что-то задумавшая. Когда я вхожу, она поднимает глаза и замечает мое лицо еще до того, как я успеваю что-либо сказать.
— Суп? — спрашивает она.
— Нам нужно купить акции компании, готовящей супы, — говорю я. Я открываю свой скетчбук, потому что у меня нет сил лгать или желания вываливать все свои мысли. — Смотри.
Она подходит к столу и встает у меня за спиной. На странице: чашка, край одеяла, колесо тележки, руки Симоны в осторожной позе, рот мальчика, когда боль на долю секунды отступает. И рука Кассиана, не лицо, не глаза — рука, которую я нарисовала нечаянно, сухожилия, шрамы и аккуратная линия на одном суставе пальца, где он, должно быть, затеял драку со столом и позволил столу победить.
— Ого, — говорит Лайла, что означает "ты по уши в дерьме", когда она не хочет говорить, что ты в опасности. Она указывает на руку. — Это… что-то конкретное.
— Это то, что было, — говорю я.
— Ага, — говорит она. Она опирается бедром на стол и скрещивает руки. — Мы можем обсудить это за закусками, или ты можешь притвориться, что все в порядке, пойти на подведение итогов, а потом в студию, и там все будет не так уж хорошо, но по крайней мере у тебя будут данные.
— Подведение итогов, — говорю я, потому что притворяться проще, когда есть расписание.
Она целует меня в макушку так же, как и в девятнадцать лет, когда я вернулась со встречи с приемной матерью с улыбкой, которую научилась носить перед незнакомцами.
— Я буду в спа-салоне, притворяясь заложницей, — говорит она. — Пошли сигнал SOS, если тебе потребуюсь я.
Когда она уходит, я сажусь с альбомом для эскизов и нарисованной без разрешения рукой. Открываю страницу с чашкой мальчика и рукой Кассиана. Пустых глаз мальчика там нет, по крайней мере, я их не рисовала. Но форма его рта есть, и этого достаточно. Рядом рука выглядит так, будто принадлежит мужчине, которого я понимаю немного лучше, чем вчера, и ненавижу это чувство.
Я прикасаюсь к бумаге в том месте, где сухожилие находится под натянутой кожей. Она гладкая, сухая и ничего не дает взамен. Не знаю, то ли я составляю каталог, то ли исповедуюсь. Возможно, и то, и другое.
В коридоре раздаются шаги. Лайла фальшиво напевает строчку из поп-песни, а затем останавливается, чтобы сфотографировать окно, потому что освещение меняется. Мой телефон вибрирует один раз, приходит сообщение от нее.
Лайла: Мы пока не будем обсуждать линию подбородка. Позже.
Затем приходит второе сообщение.
Лайла: Горжусь тобой, что ты не убежала.
Я не отвечаю, потому что ответ запустит разговор, к которому я еще не готова.
Я опираюсь локтями на стол и смотрю в окно, хотя вид открывается лишь на небо, чаек и кусочек гавани. В стекле слабо отражается мое лицо и комната позади меня. Мои губы сжаты, и мне это не нравится. Мои глаза на секунду выглядят старше двадцати семи, а на секунду моложе двенадцати. Я снова беру кисть в руку и кручу ее, как монетку. Я использовала кисти, чтобы начинать и заканчивать ссоры. Я использовала их, чтобы дать себе имя, когда никто другой этого не делал.
Глава 26 – Кассиан
Заголовок, который я отказывался себе представлять на протяжении десяти лет, медленно, словно синяк, ползет по новостной ленте.
СЕНАТОР КОЛДУЭЛЛ ТРЕБУЕТ ПРОЗРАЧНОСТИ В РАБОТЕ «НЕРЕГУЛИРУЕМЫХ ТРАВМАТОЛОГИЧЕСКИХ ЦЕНТРОВ». ВЫДАНА ФЕДЕРАЛЬНАЯ ПОВЕСТКА В СУД.
Я стою у окна, пока мое отражение не перестает выглядеть как человек, который хочет разбить стекло, лишь бы услышать ответ. Резиденция стоит в тишине под небом, которое словно думает о насилии. На дальней стене прямая трансляция показывает сенатора Алана Колдуэлла за трибуной, с блестящим от напряжения подбородком, звук обрывается. Он выглядит так, будто так и не научился говорить «я не знаю», не проверив сначала результаты опроса. Титры повторяют за ним его слова: деньги налогоплательщиков, подотчетность и безопасность. Он дает стране три существительных, которые нужно держать в руках, и ни одного глагола, которые их образуют, благодаря которому они чего-то стоят.
Рейд бросает папку на стол.
— В 12:14 в главный офис поступила повестка в суд, — говорит он. — Одна нам, одна приюту «Харбор Шелтер», одна общественным программам фонда. Им нужны списки жертвователей, целевые счета, счета-фактуры, отчеты о поездках и любые документы, касающиеся «альтернативных мест оказания помощи» за последние пять лет.
— Альтернативные места оказания помощи, — повторяю я. Мужчины, которые нанимают персонал, чтобы они писали о своей жестокости нейтральными словами, нужно услышать, как это звучит в комнате, которая заставит их истекать кровью.
— Да, — говорит Рейд. — Они делают вид, что не знают, чего просят. — Он постукивает по папке. — У нас есть четырнадцать дней на ответ. Сотрудники комитета Колдуэлла уже связались с двумя журналистами для неофициальной беседы. Они опубликуют предварительную статью: «Неправомерно ли нерегулируемые клиники используют федеральные средства?» Они хотят спровоцировать нас на публичную борьбу, которая заставит нас раскрыть им наши карты.
Доктор Наварро уже сидит, локти на столе, руки расправлены, словно она пытается удержаться на плаву.
— Если они достаточно часто повторят на камеру фразу «нерегулируемые», — говорит она, — каждая женщина, которая когда-либо останавливалась у нас, будет слышать в голове слово «опасность», когда попытается заснуть. Если они заставят нас назвать места, то за этим последуют лица.
Я перевожу взгляд с экрана на карту на противоположной стене. Красными маркерами обозначены убежища. Они не подписаны. Даже здесь мы не пишем названия. Мы держим в руках мысленный атлас и приучаем себя забывать его до тех пор, пока он не понадобится. Экспозиция — это не абстракция. Это дверь, взломанная в два часа ночи, за которой находится ребенок.
— Какова конечная цель Колдуэлла? — спрашиваю я Рейда, хотя и сам мог бы ее пересказать.
— Сейчас заголовки, потом высокие должности, — плюет он. — В прошлом избирательном цикле он потерял спонсора из больницы, когда некоммерческая организация его брата вмешалась в скандал. Он хочет выглядеть так, будто наказывает за правильные нарушения правил. Если ему удастся достаточно часто упоминать Уорда в предложениях со скрытым смыслом, он получит очки от обеих сторон, большинство из которых расходятся во мнениях.
— Кто еще ему что-то нашептывает? — спрашиваю я.
Рейд протягивает второй лист бумаги.
— Сотрудник его офиса связывается с бывшими пациентами, — говорит он. — Предлагает деньги за «свидетельства» о подпольных клиниках. Они не осторожны. Две наши сотрудницы позвонили Симоне, чтобы сообщить об этом. Одна из них сохранила голосовое сообщение. У меня есть номер.
Взгляд Наварро обостряется.
— Если они привлекут к съемке одного человека, то привлекут и других. А если они ошибутся с именами, журналисты будут гадать, пока не найдут правильного. Вы же знаете, как это бывает. Кто-то напечатает деталь, которая покажет местонахождение человеку, который его искал.
— Они не получат от нас список, — говорю я.
— Тогда они попытаются получить это от кого-то, кому нужны деньги на арендную плату, — говорит Наварро. — Мы не можем стыдить людей за продажу единственного ресурса, который, как им кажется, у них есть.
— Согласен, — вздыхаю я.
Я открываю папку. Повестка в суд — это такой документ, который читается как домашнее задание по обществознанию, пока не поймешь, насколько он острый. Предоставьте все документы, касающиеся… Бла-бла-бла. Список растет как плесень. Главный юрисконсульт Колдуэлла подписал его подписью, похожей на разбивающуюся волну.