Страница 63 из 133
Я назло фотографирую свой скетчбук, как будто фотография будет иметь значение, когда такой человек, как он, решит что-то стереть. Я кладу телефон в карман и встаю. Кисть, которую я украла из студии, смотрит на меня со стола, где я ее оставила. Она мне не нужна. Я все равно беру ее и засовываю во внутренний карман кардигана, словно по суеверию.
Коридор, ведущий в крыло управления, не тратит время на претенциозность. Он достаточно освещен, чтобы показать пыль, которой здесь нет, и достаточно тих, чтобы ваши собственные шаги звучали как шаги кого-то, кто следует за вами. На полпути плитка на полу меняет цвет с теплого дерева на сланец — изменение температуры под обувью подсказывает, что вы пересекли границу.
Меня встречает молчаливый помощник в костюме, с тем же пустым взглядом, за небольшим столом, где под его рукой слегка позвякивает медная табличка. «Мисс Хейл». Он жестом проводит меня через контрольно-пропускной пункт. Здесь все работает так, будто ничего доказывать не нужно.
Мы проходим мимо стеклянной комнаты, где женщина в медицинской униформе говорит в гарнитуру, ее пальцы склонены над клавиатурой, а взгляд устремлен на карту, которая, если вы не знаете, на что смотрите, состоит лишь из линий и точек. Мы проходим мимо другого помещения, слишком аккуратного, чтобы часто им пользоваться: длинный стол, папки, кувшин, терпеливо потеющий от конденсата. Ассистент ведет меня к стеклянной перегородке, выходящей в небольшую конференц-зону. Кассиан стоит внутри. На настенном экране показано лицо доктора Наварро во время защищенного звонка, то самое, которое я узнаю по информационным материалам: короткие волосы и глаза, которые определяют боль быстрее, чем большинство людей воспринимают дневной свет.
На ряду мониторов позади него — размытые лица, рука, передающая бумажный стаканчик ребенку, коридор с синей дверью, которая могла бы принадлежать школе, если бы не поручень, прикрепленный болтами на уровне колен. У меня перехватывает дыхание, прежде чем я успеваю решить, стоит ли это делать; звук застревает у меня в горле.
Помощник дважды постукивает по стеклу костяшкой пальца и жестом приглашает меня пройти, подальше от ширм, в коридор, образующий квадрат вокруг того, что, должно быть, является клиникой. Мой желудок сжимается, а затем разжимается, словно не желая принимать чью-либо сторону.
Он останавливается у двери с маленьким матовым окошком и тихо открывает ее. «Только наблюдать». Это единственное, что он скажет мне сегодня.
Комната небольшая по замыслу: придвинутая к стене койка, два стула, которые не сочетаются друг с другом, потому что одинаковые выглядели бы неестественно, передвижная тележка с тонометром и пульсоксиметром (Прим.: аппарат для измерения сатурации в крови (уровня кислорода)), а также раковина с аккуратным рядом бумажных полотенец. Свет достаточно мягкий, чтобы не резать глаза, но достаточно естественный, чтобы показать, когда кто-то лжет.
Подросток сидит на койке, подтянув колени к груди, кроссовки плотно прилегают к земле, руки в рукавах. Он сидит вполоборота к двери, как будто его тело - это компас, и направление, в котором он хочет двигаться, всегда находится снаружи. Его толстовка серая, как дешевая ткань, которая полиняла после слишком многих стирок. Кожа на костяшках пальцев потрескалась. Его глаза впалые, что говорит о том, что он слишком переполнен информацией, которую ему не следовало бы нести в себе.
Симона сидит в одном из кресел, голос психотерапевта готов к действию, но не готов стать оружием. В руках у нее нет блокнота, и я люблю ее за это.
— Привет, — говорит она ему, не глядя на меня. — Меня зовут Симона. Моя работа — сделать эту комнату скучной. — Она постукивает пальцем по щеке. — Мы можем быть тихими занудами вместе, если хочешь.
Кассиан стоит в углу у тележки, без куртки, с закатанными рукавами. Он не притворяется, что его здесь нет. И он не притворяется, что все внимание приковано к нему. Он приветствует меня взглядом, который говорит о множестве вещей, которые я не хочу перечислять, и произносит одну фразу, которая адресована ему так же, как и мне.
— Наблюдай, — тихо говорит он, — не вмешивайся.
Я сажусь на другой стул и подпираю свой скетчбук, словно щит, через который мне позволено заглядывать. Сердце замирает в горле; я сглатываю, и оно успокаивается настолько, что я могу дышать. Мальчик смотрит на меня один раз, и его взгляд быстро оценивает: Девушка. Незнакомка. Безопасно? Он решает, что я — мебель, и поворачивается обратно к Симоне.
— Я могу сидеть на полу, — говорит она, — или на стуле, или где угодно. Я могу уйти и вернуться. Ты можешь сказать мне, что мне сделать, и я это сделаю.
— Мои ботинки остаются на мне, — говорит он. Это звучит как вызов, а не как просьба.
— Тогда они остаются, — признает Симона.
Он наблюдает за ней, ожидая, выдержит ли стена под этими словами. Она не заполняет пространство комфортом. Она позволяет ему оставаться там и быть большим. Он расслабляется ровно на полмиллиметра. В другой день, с кем-нибудь другим, я бы это пропустила. А здесь, в этой комнате, это заголовок.
Кассиан опускается на колени у тележки. Он достает два бумажных стаканчика, наполняет один из них водой из раковины и ставит его на пол посередине между мальчиком и дверью. Из другого стаканчика он пьет сам и ставит его на край тележки.
— Ребра, — говорит он Симоне. — Они защищены.
Симона кивает.
— Мы можем сделать новую повязку, если он согласится, — вздыхает она. — Не спешите.
Мальчик держит руки в рукавах. Его взгляд скользит по воде и тут же отводится в сторону. Никто не подходит, чтобы протянуть ему стакан. Никто не спрашивает: «Хочешь?» Ему не нужно отказывать ни в чем, что нарушило бы обещание, данное в этой комнате. Через минуту он вытаскивает одну руку, наклоняется и тащит стакан по полу, словно отбирает его у той версии самого себя, которая бы отказалась. Он выпивает половину, останавливается, глотает с болью, а затем допивает остальное, потому что решил, что хочет этого, и собирается довести дело до конца.
Я начинаю рисовать, прежде чем успеваю себя остановить. Я рисую чашку, то, как рукав обхватывает его запястье, позу рук Симоны в состоянии покоя, край колеса телеги. Туфли Кассиана выходят за пределы рамки, и я подумываю о том, чтобы не показывать их из принципа; вместо этого я отмечаю их контуры, как будто делаю пометки на карте. Моя рука дрожит, это небольшое, бесполезное дрожание, от которого я не могу избавиться. Я беру себя в руки, рисуя медленнее.
Кассиан молча опускается на колени. Он не прикасается к мальчику. Он даже не смотрит ему прямо в глаза.
— Когда ты будешь готов, — говорит он, обращаясь к полу, — мы всегда здесь.
— Ты здесь за все отвечаешь, — говорит мальчик, не оборачиваясь. У Кассиана сжимаются губы.
— Только за дверь, — говорит он. — Твое тело принадлежит тебе.
Эта фраза запала мне в душу с такой честностью, которую я не хочу ему показывать. Я рисую петлю двери клиники и пустое пространство. Квадрат там, где в другом здании было бы окно. Я слегка затеняю этот квадрат. Это уже вошло в привычку — я как талисман создаю ощущение выхода в каждой комнате.
— Скажи мне хоть что-нибудь, — говорит Симона мальчику, — что могло бы сделать следующие пять минут лучше.
Он думает. Он смотрит на мои ботинки, а не на лицо, словно пытаясь решить, являюсь ли я частью лучшего или чем-то, что делает это лучшее труднее.
— Музыка, — наконец говорит он. — Не грустная.
— Не грустить — хорошая идея, — говорит Симона, посмеиваясь над собой. Она достает телефон, что-то нажимает, и из динамика в углу доносится едва слышный гул музыки.