Страница 62 из 133
Аврора кивает.
— Не описывайте комнаты в заметках, — добавляет Симона. — Не делайте набросков на полях. Наброски можно сделать позже, опираясь только на слова. Это не комната для искусства. Это комната для слушания.
— Поняла, — говорит Аврора. Слово «стабильный» здесь уместно. Симона смотрит на меня.
— Вы, — говорит она. — Мебель.
— Лучшее кресло в комнате, — говорю я. Это реплика Рейда. Симона улыбается.
Мы заходим вместе. На первом сеансе присутствует женщина лет тридцати, которая в прошлом месяце представилась Симоне как Мира, хотя в анкетах мы написали другое имя. Она сама выбрала это имя, поэтому мы его используем. Она садится, поставив обе ноги на пол, и складывает руки на коленях. Ее взгляд падает на лицо Авроры и задерживается там достаточно долго, чтобы она решила, что может это вытерпеть.
— Это Аврора, — говорит Симона. — Она художница, которая недавно начала с нами сотрудничать, чтобы узнать, как мы работаем. Она здесь, чтобы выслушать.
Мира кивает один раз.
— Хорошо, — говорит она. — У меня есть правило.
— Расскажите нам, — настаивает Симона.
— Если я перестану говорить, — говорит Мира, — никто не будет делать такое лицо. Ну, вы же знаете, какое лицо.
— Да, — подтверждает Симона. — Без лица.
— Без лица, — повторяю я.
Мира делает вдох и начинает. В следующие сорок минут ничего не должно быть размещено ни на одной стене, где бы то ни было. В этом-то и суть. Она рассказывает о кухне, пол которой всегда нужно было мыть, потому что мужчины научились проливать и считать это нормой. Она рассказывает о замке, который она не устанавливала и который никогда толком не закрывался. Она рассказывает о ребенке, который научился спать в обуви, потому что иногда приходится бегать. Она рассказывает о дне, когда узнала, что слово «убежище» может означать здание, а не метафору.
Аврора делает то, о чем я просил ее вчера вечером, и то, что я хочу, чтобы она делала сейчас, без моей просьбы: она слушает. Она не делает заметок, пока Симона не кивает ей, чтобы она написала хотя бы одно предложение о процессе. Она держит рот на замке, за исключением тех случаев, когда Симона прямо спрашивает ее, есть ли у нее вопрос, который поможет Мире почувствовать, что она говорит не в пустоту. Она задает один вопрос. Он хороший. Он небольшой. Он не об искусстве. Он о том, сколько времени прошло, прежде чем звук закрывающейся двери перестал казаться угрозой. Мира отвечает. Это занимает столько времени, сколько нужно.
Когда интервью заканчивается, Симона благодарит Миру и дарит ей то, что ей больше всего нравится в этом месте: возможность выбора. Ты можешь посидеть со мной сейчас. Ты можешь посидеть одна. Ты можешь позвонить кому-нибудь. Ты можешь поспать. Ты можешь поесть. Ты можешь прогуляться по саду, если хочешь. Ты можешь остаться здесь и смотреть на стену, если твоему телу это нужно. Мира выбирает суп. Симона провожает ее.
Аврора остается на своем месте. Она не смотрит на меня. Она смотрит на свои руки, словно проверяя, те ли это руки, с которыми она вошла.
— Ты в порядке?
— Я не должна быть, — говорит она. — Но я в порядке. Этого я точно не ожидала.
— Вот это и означает, что ты подходишь для пребывания в таких помещениях, — говорю я. — Ты можешь выдержать, не пытаясь ничего исправить.
Она поворачивает голову.
— Это не то, что ты хочешь, чтобы я делала в студии.
— В студии я хочу, чтобы ты работала, — говорю я. — А здесь я хочу, чтобы ты слушала.
— Похоже, это один и тот же навык, но с разными глаголами, — говорит она.
— Да, это так, — говорю я. — У тебя хорошо получается и то, и другое.
Второе интервью будет другим. Мы посидим с женщиной, которая хочет рассказать о том, что слово «дом» перестало означать место и стало означать человека, а потом человек уехал, и слову пришлось освоить новую математику. История не будет драматичной. Она не будет подходить для спонсоров. Это будет такая история, которая сделает дом достойным отдельной статьи бюджета.
В перерывах между сеансами я выхожу в коридор и прислоняюсь к прохладной стене, потому что бывают дни, когда единственное, что отделяет меня от худших решений, — это оштукатуренная поверхность и осознание того, что, если я начну думать в неправильном направлении, потребуется десять человек, чтобы меня остановить.
Я смотрю на телефон и думаю о прошлом вечере. Комната. Краски. То, как она сказала: «Я тебя не боюсь», и как будто это решение она могла отменить. Я думаю о сегодняшнем утре. Ребра Р. Стакан воды на полу. Одеяло у него на коленях, как вопрос, на который он может ответить, не заплатив за это. Две реальности - не враги. Они неудобные соседи по комнате. Я буду жить с обоими. Я сделаю так, чтобы в доме было и то, и другое.
Ближе к вечеру, после того как второе интервью сделало то, что умело делают тщательно подготовленные истории — изменило ход дня, не предупреждая об этом, — Симона прощается взглядом, говорящим: «Это сработало», и вторым взглядом, говорящим: «Не испорти все». Аврора встает, благодарит пострадавшую голосом, который звучит ровнее, чем она себя чувствует, и выходит из комнаты, прежде чем я успеваю что-то сделать, например, положить руку на спинку стула и притвориться, что стул нуждается во мне.
В моем кабинете последние лучи солнца пробиваются сквозь голую кромку окна, оставляя тонкую полоску на столе. На экранах в диспетчерской показываются кадры из Убежищ, которые я мог бы нарисовать по памяти, если бы позволил себе быть тем человеком, который рисует карты. В переулке Наварро тихо. На экране порта видна задняя часть склада и погрузчик, который сломается в течение недели. В западной части клиники есть комната ожидания с тремя стульями и женщиной, которая делает вид, что читает журнал за прошлый месяц. Важного номера нет ни на одном экране.
Я снова беру телефон в руки, потому что собираюсь отправить последнее сообщение на сегодня, и я хочу, чтобы оно воспринималось как приглашение, а не как требование.
Кассиан: Спасибо за сегодняшний день. Если ты хочешь получить от Симоны краткий отчет о прошедшем интервью, она принесет его тебе в номер после ужина. Если ты предпочитаешь рисовать, а не разговаривать, студия открыта. 21:00. На твой выбор.
Я вчитываюсь в эти слова дольше, чем следовало бы. В них точно сказано то, что я могу предложить, и ничего лишнего. Они также скрывают правду, независимо от того, напишу я это или нет: я буду в студии в 21:00, придет она или нет.
Я нажимаю «Отправить», и экран гаснет. На полсекунды ко мне возвращается мое лицо. Глаза принадлежат мужчине, который весь день принимал решения и примет еще больше сегодня вечером. Рот принадлежит мужчине, который знает, что сдержанность — это его выбор, и он готов жить с тем, чего это ему стоит.
Ознакомительная программа завершена.
Время погрузиться в себя.
Глава 25 – Аврора
Сообщение приходит словно стук в дверь, даже когда она уже открыта.
Кассиан: 11:30. Крыло управления. Конфиденциально.
Я лежу на полу, прислонившись спиной к кровати, а на коленях лежит мой скетчбук. Я перерисовываю фрагменты вчерашнего рисунка: свою руку внутри большей руки, порог внизу холста и петлю, похожую на шрам. Я уже нарисовала и зачеркнула три варианта его рта. Лайла в соседней комнате, отсыпается после позднего завтрака и утренней процедуры по уходу за лицом; она заставила меня пообещать разбудить ее, если дом изменит свою форму. Дом постоянно меняет форму. Для этого он и был построен.
Я смотрю на сообщение. В голове проносятся штрафы за нарушение соглашения о неразглашении — суммы в долларах, пункты, имеющие силу, как подпись может превратиться в преграду за тобой. Затем всплывает причина, по которой я вообще подписала это соглашение: доказательства. Если Убежища действительно существуют, как он говорит, они будут здесь, в самом сердце этого места.