Страница 61 из 133
— После этого, — продолжаю я, — Ты съешь бутерброд без горчицы, я об этом уже позаботился. Потом ты ляжешь спать. Когда проснешься, у тебя будет возможность поговорить с кем-нибудь о тех проблемах, что не укладывается у тебя в голове. Если ты не хочешь ничего из этого, выбор все равно останется за тобой.
Он вдыхает. Дыхание прерывается. Он выдыхает. Воздух дрожит, покидая его. Я сохраняю молчание. Он наблюдает за мной, пытаясь понять, тронет ли меня его слабость. Я не позволяю этому случиться. Ему не нужна моя реакция. Ему нужно мое постоянство.
Имани возвращается с повязкой.
— Хочешь, чтобы я это сделала? — спрашивает она его.
— Да, — говорит он так тихо, что почти не слышно.
Она делает это так искусно, что на это больно смотреть. Он вздрагивает, когда она подправляет кончик. Она делает паузу, пока он не кивает. Затем все готово.
— Ты отлично справился, — похвалил я.
— Я ничего не делал, — фыркает он.
— Ты остался, — говорю я. — Иногда в этом и заключается вся работа.
Он смотрит в пол, пока до него доходит, что слова не звучат как насмешка. Он один раз кивает. Этого более чем достаточно.
Выходя из клиники, мне нужно пройти через дверь в третий кабинет, чтобы вернуться в контрольный блок. Я останавливаюсь, положив руку на дверной косяк, и смотрю на комнату так, будто она принадлежит кому-то другому.
Вернувшись наверх, Мара застает меня с распечатанным листом.
— Харгривз хочет профинансировать именную программу для художников , — говорит она. — Он говорит, что мы должны воспользоваться этим моментом и оформить резиденцию как программу. Он хочет назвать ее «Инициатива творческого исцеления Уорда».
— Нет, — ворчу я.
— Я дважды сказала ему «нет», — говорит она. — Он думает, что в третий раз это будет твоя работа.
— Тогда я скажу ему «нет» на понятном ему языке, — говорю я. — Его имя может быть на чеке и в налоговой декларации. Но не может быть связано с конкретным человеком.
Она кладет второй лист бумаги поверх первого.
— Кроме того, — продолжает она, — журналу, которому нужны фотографии, требуется ваше мнение о «наставничестве».
— Дай им стандарт, — говорю я. — Художники-резиденты получают доступ к рассказам переживших насилие в соответствии со строгими протоколами конфиденциальности и создают работы исключительно под своим собственным творческим контролем. Если они будут настаивать, скажи им, что наш основатель не занимается цитатами об искусстве.
— Вы приводите цитаты о дверях, — говорит она.
— Я занимаюсь дверями, — поправляю я. — Цитаты необязательны.
Она ухмыляется, но усмехается недолго.
— Вы ей уже написали? — спрашивает она, не глядя мне в лицо.
Я достаю телефон, открываю черновик, перечитываю его один раз, чтобы найти слабые места, где я мог бы случайно пообещать что-то, чего не смогу выполнить, и нажимаю «Отправить», а затем статус меняется на «Доставлено». Я не жду ответа, потому что та часть меня, которая хочет стоять там и наблюдать за пульсацией трех точек, — это та часть меня, которую я не выпускаю из дома, когда речь идет о важных для меня местах.
Экран, теперь черный, возвращает мне отражение моих глаз. Они выглядят так же, как когда я недостаточно выспался, и как глаза моего отца, когда мне говорят правду тоном, который мне не нравится.
Голос Рейда доносится из моего наушника.
— Грузовик уехал, — сообщает он. — Наварро перевела Р. во вторую комнату. Вероятно, связано с горем, а не с угрозой. Информатор хочет принять душ и выпить кофе. Она попросила подстричь ей волосы.
— Симона справится, — говорю я. — Она парикмахер лучше того, кто стриг меня в колледже.
— Каждый может быть лучшим парикмахером, чем тот, кто стриг вас в колледже, — шутит он.
Мой телефон вибрирует. Мне не нужно смотреть, но я смотрю.
Аврора: Я приду.
Два слова. Не должно было быть так больно.
— Симона проведет инструктаж в 13:30, — говорю я в трубку, потому что мне нужно действовать, а не чувствовать. — Перенесите второе интервью на 16:30. Пригласите кого-нибудь, чья история не перерастет в судебное разбирательство на следующей неделе. Вариант с А. Наварро отметает. Пригласите М., если она согласится. Если нет, возьмем женщину, что была в прошлом месяце, которая хочет рассказать о том, как для нее изменилось значение слова «дом».
— Принято, — говорит Рейд.
У меня есть сорок минут, прежде чем мне нужно будет посидеть с ребенком с поврежденными ребрами, и еще час, прежде чем мне нужно будет стать мебелью в комнате, где женщина решает, какую версию себя ей рассказать. Было бы легко подняться наверх и постоять у двери, у которой я стоял прошлой ночью. Это было бы глупо. Я делаю другое: снимаю куртку, закатываю рукава и иду искать швабру, потому что в заднем коридоре Клиники номер три есть развод, на который я пялюсь уже неделю и устал смотреть. Сотрудник, отвечающий за техническое обслуживание, видит меня с ведром и пытается его забрать. Я качаю головой.
— Пять минут, — говорю я. — Они должны принадлежать той части меня, которая заслуживает отдыха.
Он позволяет мне. Он знает, как здесь работает лидерство, когда оно действительно работает.
Когда пол чистый и голова ясная, я снова смотрю на часы. 12:58. Симона уже подготовила инструктаж, который сможет провести без бумаги. Она единственный человек, которому я доверяю, чтобы она смогла представить подобный список таким тоном, который не превратит границы в представление. Она скажет Авроре, что выжившие — не субъекты, комнаты — не материя, а истории — не ее право. Она скажет это так, чтобы это не звучало как обвинение, потому что знает, что Аврора и так это знает, но ей все равно нужно это правило.
Когда я направилась обратно к крылу управления, мой телефон снова вибрирует. Мара.
— В офисе сенатора произошли изменения, — говорит она. — Они перевели свой «неформальный запрос» в официальный. Письмо на фирменном бланке с указанием крайнего срока. Они хотят знать имена партнеров и всех клиник, которые выставляли счета под нашим брендом.
— Пусть хотят, — говорю я. — Мы дадим им то, что даем всегда — лицензированные сайты, публичных партнеров и ничего больше.
— Они будут давить, — говорит она.
— Я буду возражать, — парирую я. — Рейд может отправить уведомление нашим юрисконсультам. На этой неделе они заработают свой гонорар.
— Вам это понравится, — смеется она.
— Мне нравится, когда правила ясны, — говорю я. — Но они не ясны. Поэтому мы делаем их понятными.
Я заканчиваю разговор и иду в свой кабинет за копией прошлогоднего аудита, который храню на бумаге. Аудиты безупречны. Мы в этом уверены. В них нет никаких цифр, которые могли бы кому-либо что-либо сказать. Важная цифра: сколько дверей мы открыли в два часа ночи и закрыли снова до рассвета.
В 13:28 я направляюсь в комнату для допросов. Симона находится в прихожей с графином и стопкой стаканов, и у нее такое же выражение лица, как когда она собирается дать человеку свод правил, которые защитят его от самого себя и заставят полюбить ее несмотря ни на что. Аврора стоит, засунув руки в карманы кардигана, который каким-то образом одновременно делает ее старше и моложе. Ее волосы собраны назад. Губы сжаты. Она смотрит на меня мгновение, а затем отводит взгляд, потому что мы находимся не в той комнате, где происходило вчерашнее событие.
— Готовы? — спрашивает ее Симона.
— Да, — отвечает Аврора.
— У вас будет блокнот, — говорит Симона. — Никаких имен, дат или мест. Если пострадавший предложит свой ответ, вы должны отказаться. Вы можете задавать вопросы о процедуре. Если вы хотите задать личный вопрос, сначала спросите меня. В большинстве случаев я откажусь. Если вам нужен перерыв, поднимите руку. Если им нужен перерыв, мы его предоставим.