Страница 59 из 133
— Я выступлю первым, — говорю я. — Я сообщу им о спасенных телах и вымытых полах на кухне, а также назову цифру, которая будет звучать достаточно внушительно, чтобы они почувствовали себя важными, но при этом не будет ложью. Потом я уйду, и ты останешься за старшую в этой ситуации.
— И, наконец, — говорит Мара, перелистывая страницу до последнего пункта, — пресса. Мы получили три запроса на комментарий по поводу пребывания госпожи Хейл в резиденции. Одно письмо от критика, который не может решить, ненавидит ли он ее за использование красного цвета. Другое от журнала, который хочет сфотографировать ее «в пространстве, где рождается искусство». Третье от блогера, который будет писать все, что захочет, несмотря ни на что.
— На месте никаких пресс-конференций, — говорю я. — Никаких фотографий. Если им нужны цитаты, они получат стандартный текст, который ты написала в прошлом месяце. Если будут настаивать, ничего не получат. Если же придут к воротам, то они не откроются.
— Принято, — говорит она, затем откладывает планшет и смотрит на меня тем же взглядом, каким собирается сказать что-то, что облегчит остаток дня и еще больше разозлит меня.
— Кассиан, — начинает она, — если вы собираетесь повысить ее в статусе ординатора, вы должны решить, делаете ли вы это потому, что это выгодно нам, или потому, что это выгодно вам. Если и то, и другое, хорошо. Если нет, мне нужно знать, что именно меня просят защищать.
Я смотрю ей в глаза. Она заслужила правду, и единственная версия этой правды, которую я произнесу вслух в этой комнате, — это та, которая не требует от меня признания того, что грань между тем, что хорошо для нас, и тем, что хорошо для меня, сегодня утром отсутствует.
— Это нам на пользу, — говорю я. — И это самый быстрый способ заставить ее перестать рисовать дверные проемы, которые она воспринимает как метафоры. Я хочу, чтобы она слышала то, что рисует.
— Тогда сделайте это, — говорит она. — И не устраивайте из этого инсценировку, пока это не перестанет быть правдой.
Она закрывает блокнот. Встреча окончена. Она пойдет и оскорбит какого-нибудь олигарха ради меня, назвав это «управлением». Рейд позаботится о том, чтобы переулок рядом с Наварро оставался строительной площадкой, а не ловушкой. Я займусь той частью работы, которую должен выполнить любой мужчина, использующий слово «защита», прежде чем ему разрешат произнести его публично.
В клинике пахнет антисептиком, кофе и каким-то запахом белья, который бывает только в местах, где постельное белье меняют три раза в день. Приемная, которую мы используем, когда не знаем, кого принимаем, простая и тихая. На стенах нет картин. Детская кроватка. Стул для человека, который не хочет сидеть. Столик с кувшином воды и стопкой дешевых стаканов, потому что хорошие либо пропадают, либо разбиваются, и я не хочу, чтобы кто-то в этом здании чувствовал себя виноватым за то, что что-то разбил. Медсестра по утрам — Имани. Она кивает мне и не говорит, что он там, потому что знает, что я умею чувствовать обстановку.
Р. сидит на кроватке, поджав колени, в обуви. Он выглядит как ребенок, который еще не решил, какую часть себя он сегодня ненавидит больше всего. На нем серая толстовка. Его взгляд скользит мимо меня и отводится в сторону, когда я переступаю порог.
— Меня зовут Кэсс, — говорю я, держась на расстоянии, чтобы он мог выбрать. — Я здесь работаю.
Сначала он смотрит на пол. Потом на потолок. Затем на дверь, потому что хочет знать, не буду ли я ее загораживать. Я не двигаюсь с места.
— Думаю, ты хочешь пить, — замечаю я. — Если я ошибаюсь, приношу свои извинения.
Он не отвечает. Он смотрит на мои руки. Я подхожу к столу, как будто сам себе напиток беру. Наполняю стакан и ставлю его на пол посередине между нами, у края кроватки. Затем сажусь на пол рядом с ним. Мои колени, как всегда, ноют. Я позволяю им это. Пол достаточно чистый, и я не слишком горд тем, что стою ниже ребенка, которому нужно, чтобы я был маленьким.
Мы не разговариваем. Он дважды смотрит на стакан, прежде чем дотронуться до него. Он пьет так, словно вода одновременно является наказанием и облегчением. Половина стакана опустошена. Он останавливается и наблюдает, собираюсь ли я что-нибудь сказать. Я ничего не говорю.
— Я ничего не брал, — говорит он хриплым голосом, свойственным мальчикам, которые изо всех сил стараются не расплакаться. — Я не… — Он замолкает.
— Мне все равно, взял ли ты что-то, — говорю я. — Мне важно, болят ли у тебя ребра.
Он, не задумываясь, опускает руку к боку. Он морщится, когда его пальцы нащупывают синяк, который говорит сам за себя.
— Ладно, — говорю я. — Это значит «да».
Он смотрит на меня так, будто жалеет, что сообщил мне эту информацию. Его ботинки скрипят, когда он переминается с ноги на ногу на каркасе кровати. На нем оба ботинка и оба носка. Иногда дети приходят без одного ботинка. Наличие двух ботинок говорит о том, что он сохранял самообладание достаточно долго, чтобы не потерять что-то важное.
— Хочешь принять душ? — спрашиваю я. — Можешь не снимать обувь, если нужно.
Он смотрит на дверь ванной, и я вижу, как в его глазах вспыхивает паника. Двери ванных комнат — это то место, где все начинается. Он качает головой.
— Хорошо, — говорю я. — Мы можем подождать.
Он снова натягивает рукава на руки. Манжета цепляется за порванный ноготь. Он затаивает дыхание, когда она зацепляется. Он старается не показывать этого. Я не позволяю этому моменту превратиться в жалость.
— Хочешь узнать, что будет дальше? — спрашиваю я.
Он пожимает плечами.
— Ты можешь оставаться здесь, сколько захочешь, — говорю я. — Здесь никто не попросит тебя поговорить с полицейским, если ты сам об этом не попросишь. Мы тебя накормим. Мы предоставим тебе кровать. Когда твое тело решит, что готово к расслаблению, оно это сделает. Когда это произойдет, на десять секунд ты почувствуешь, что наступил конец света, а потом почувствуешь, будто кто-то снял с тебя мешок, не требуя ничего взамен.
Он смотрит на дальнюю стену, словно там может быть экран, который подскажет ему, как выжить в чем-то неописуемом.
— У вас есть зарядное устройство? — спрашивает он так тихо, что я чуть не пропустил этот вопрос.
— Да, — говорю я. Я не спрашиваю, что ему нужно зарядить. Я не спрашиваю, кому он хочет написать. Ему не нужны мои вопросы, чтобы упорядочить его горе.
— Я никому не скажу, — бормочет он. — Что я приехал сюда.
— Я знаю, — говорю я.
Он смотрит на меня так, как дети проверяют, лжешь ли ты, показывая лицо.
— Не лжешь, — говорит он.
— Я знаю, ты никому не расскажешь, если не доверяешь, — говорю я. — Если есть кто-то, кому бы ты хотел сообщить, где ты находишься, мы можем позвонить. Если нет, мы можем подождать.
Его челюсть напрягается. Он наклоняет голову вперед, так что подбородок почти касается груди. Стакан дрожит в его руке. Он ставит его на пол, словно боится разбить, если попытается протянуть мне. Он не плачет. Ему и не нужно плакать, чтобы я знал, что он заплачет позже, когда вспомнит, что ему это позволено.
Имани появляется в дверях, не создавая впечатления, что она где-то рядом. У нее в руках одеяло, и она слегка улыбается, когда нужно дать понять, что она его видит, не объявляя об этом.
— Привет, — говорит она Р. — Я принесла одеяло прямо из сушилки. У нас тут такая странная традиция. Хочешь?
Он не отвечает. Она медленно входит и кладет его рядом с ним на койку. Затем она уходит.
— Обед через двадцать минут, — говорю я ему. — Что угодно, похожее на бутерброд. Без горчицы. Можешь сходить в душ или поваляться на кровати. Или отдохнуть в кресле, если готов пожертвовать комфортом своей спины.