Страница 57 из 133
К тому моменту, как я добираюсь до лестничной площадки, музыка позади меня сменяется на что-то, чего я не слышу. Меня заглушает гул дома. Когда я захожу в восточное крыло, дверь Лайлы приоткрывается, словно она чувствует мои шаги.
Ее волосы собраны в пучок, лицо чистое. Она читает мою мимику, прежде чем читать по моим глазам.
— Хорошо, — тихо говорит она, без шуток. — Суп. Потом сон. Потом война.
— Суп, — говорю я. Голос получается хриплым. — А потом список.
Она кивает.
— Я сказала Симоне, что ты проголодаешься к этому времени. Она сказала, что, если после той комнаты она будет кормить тебя чем-нибудь, кроме супа, ей придется ответить за это перед кем-то, с кем ты не хочешь встречаться.
Я не спрашиваю, кто это. Я не хочу, чтобы в моей голове появлялись новые персонажи. Я захожу в свою комнату и закрываю дверь с такой осторожностью, что замок щелкает, словно обещание. В воздухе снова пахнет льняным бельем и кедром, студийная краска уже едва заметна на моей одежде. Мольберт все еще стоит у окна, куда утром будет проникать свет. Я не хочу утра. Я хочу ночи, которая скажет правду и оставит меня в покое.
Кисть все еще у меня в руке. Я смотрю на нее так, будто она принадлежит кому-то другому. Краска высохла вдоль наконечника, полоса белого, коричневого и черного цвета, которая запечатлела момент, когда я произнес слово «предел», не используя его.
Я подхожу к раковине и включаю воду. На мгновение течет холодная вода, а потом вдруг становится теплой. Я смачиваю тряпку и вытираю предплечье там, где его пальцы провели линию краской, словно линию, которую видел только он. След отмывается полосами, а затем исчезает бесследно, оставляя легкое тепло, которое было моим, прежде чем стало его. Я снова умываюсь, потому что ритуал заставляет мозг думать, что он главный. Второй проход ничего не меняет. Его нет на моей коже, но моя кожа все еще чувствует его.
Я смотрю на свою ладонь. Краска размазывается по подушечкам пальцев по знакомому мне узору: ультрамарин, разбавленный белой краской, умбровая краска, черная, нанесенная уголком тряпки. Пахнет кедром, дождем и им самим. Это улика. Так я себе говорю. Это предмет, который я могу показать позже и сказать: Видишь, это произошло в той комнате, и никто не прикасался ко мне без моего разрешения, и я все еще чувствую, что ушла с чем-то, чего не хотела нести. Мое тело знает, что это не улика. Это обещание, которое я дала себе, когда не отстранилась.
Я прижимаю ладонь к бумаге на столе, к тем самым красивым канцелярским принадлежностям, над которыми я ранее насмехалась, и оставляю отпечаток.
Когда я откидываюсь назад, я не натягиваю одеяло. Я смотрю в потолок, пока формы комнаты не определят, какими они хотят быть. Мой рот до сих пор помнит, как меняется дыхание, когда человек подходит близко с определенным намерением. Я ненавижу его. Я хочу его. Я хочу, чтобы Убежища были именно такими, какими он их описывает, и я хочу нарушать его правила, пока не найду ту часть, где правда причинит боль.
Я поднимаю руку и подношу ее к лицу. Запах краски выветрился под мылом, в комнате и в ночи. Осталась только кожа. Моя. Я прижимаю ладонь к губам и делаю вид, что это экзамен, который я сдам завтра.
— Найди ответы, — шепчу я в темноту. — Держи дистанцию.
Мое тело словно вибрирует, не слыша меня. Ему придется научиться.
Я закрываю глаза и позволяю сну кружить по комнате, не вторгаясь в нее. Когда же он наконец входит, то приносит с собой студию и свет, который загорается над столом, который никто не мог бы назвать безопасным.
Глава 24 – Кассиан
Сначала холодная вода. Она должна быть холодной, иначе весь остаток дня сам за меня решит.
Я стою под струей воды, пока моя кожа не перестанет сопротивляться, а дыхание не выровняется. Десять медленных вдохов, десять еще более медленных выдохов — набор цифр, который я украл у медсестры из приемного отделения, которая могла купировать паническую атаку рукой на груди и голосом, похожим на метроном. Я считаю дважды, потому что первый раз — это всегда театральное представление, а второй — единственный, которому верит тело. Мой рот все еще помнит прошлую ночь, но память — это не план. Я сильнее поворачиваю ручку, позволяю воде немного обжигать, и заставляю себя думать колонками: бюджеты, штатное расписание, количество поступающих пациентов, офис сенатора, спонсор, который хочет, чтобы его имя было на мемориальной доске, которой никогда не будет.
К тому моменту, как я выключаю воду и беру полотенце, контрольный список заменяет собой изображение ее руки, обхватывающей кисточку, и звук, который она издавала, когда линия получалась правильной. Я провожу рукой по подбородку, чтобы убедиться, что бритье мне не нужно, но все равно делаю это. В зеркале мое лицо выглядит спокойным, и это единственное, что должны видеть мои люди этим утром. Пульс на шее говорит сам за себя. Я застегиваю последнюю пуговицу и игнорирую ее.
Нижние этажи Резиденции — это та часть здания, которую я почти никому не показываю. Даже сотрудники попадают сюда по приглашению. Коридор от личного лифта предоставляет выбор: направо — в диспетчерскую, налево — в кабинеты для осмотра и обследования, прямо — в защищенный зал для телеконференций. Высоко расположенное у потолка окно ловит лучи бледного утреннего солнца, словно из вежливости, а не как обещание. Большая часть света здесь намеренно рассеяна. Экраны создают контекст. Лампы смягчают блики, мешающие принятию решений.
Мара уже в конференц-зале со стеклянными стенами, с открытым планшетом, рядом лежит блокнот с тремя пунктами, которые, по ее мнению, необязательны. Рейд стоит в дальнем конце, скрестив руки на груди, в позе, которая может показаться расслабленной, если вы не знаете, как это выглядит, когда он на самом деле расслаблен.
— Доброе утро, — говорит Мара, без той завышенной интонации, которую обычно используют, когда не имеют в виду ничего плохого. — У нас есть десять минут, прежде чем к нам присоединится Наварро. Я хочу поговорить с спонсорами и сотрудниками сенатора, прежде чем мы передадим линию в отдел сортировки.
— Сделай это, — приказываю я. Я сажусь во главе стола.
Мара касается планшета, и на экране отображается ее колода карт.
— Во-первых, — говорит она, — семейный офис Уиткомбов. Они увеличивают пожертвование в этом квартале на пятнадцать процентов, но хотят изменить формулировку письма с благодарностью, включив в него фразу «инновационная медицинская помощь». Юридическому отделу это не нравится. Я могу сделать это «инновационной помощью» и таким образом избежать проверки со стороны налоговой службы, не вызывая аудита клиники.
— Измени это. — Я постукиваю по столу. — Никакой медицинской терминологии. Мы строили клинику не для совести Уиткомбов. Если им нужна медицинская терминология, пусть финансируют больничное крыло, которого они все пытаются избежать.
— Готово. — Она кивает. — Во-вторых, меморандум Уорда-Харгривса. Харгривс хочет расширить программу софинансирования, но привязать график выплат к нашей панели показателей эффективности работы ординаторов. У него есть список ключевых показателей эффективности, который выглядит так, будто его составил консультант, который никогда не голодал.
— Перепиши этот пункт, — говорю я. — Показатели результатов — внутренние. Он получает анонимизированные сводки по кварталам, а не данные об индивидуальном прогрессе по неделям. Если он настаивает на еженедельной отчетности, он оплачивает рабочее время сотрудников, занимающихся ее сбором, а мы все равно ничего не отправляем с указанием дат.
— Принято, — говорит она, уже шевеля пальцами. — В-третьих, сенатор. Его руководитель аппарата звонил в шесть. «Неофициальное расследование» по поводу нелицензированных сайтов. Он ищет версию о злоупотреблении средствами. Кто-то что-то шепчет неофициально.