Страница 55 из 133
Восточный коридор. Жужжание латунных пластин на каждой двери напоминает кошачье мурлыканье, если знать, как к нему прикоснуться. Нора однажды назвала эти пластины успокаивающими. Она имела в виду ощущение, будто контролируемая система — это одеяло для женщины, познавшей хаос. Для меня это другое утешение: сердцебиение периметра, которое я могу проверить по запросу.
Ее дверь — вторая справа. Небольшой скрип в половицах в трех шагах от меня говорит сам за себя: за мной никто не стоит и никто не подходит с дальнего конца, если только не хочет, чтобы я их услышал.
Я останавливаюсь. Я прислушиваюсь, потому что у сна есть свой ритм. Люди думают, что он ровный. Это не так. Не для тех из нас, кто научился отдыхать в местах, где двери плохо запираются. Дыхание Авроры становится медленным, затем прерывается, а потом снова приходит в норму. Я провел в комнатах с этим ритмом больше ночей, чем порядочный человек должен признать. Слышать это никогда не становится легче. Это всегда говорит мне правду.
Я прикладываю руку к защелке и замираю на мгновение, чтобы решить, нужно ли мне видеть ее, чтобы поверить, что она лежит на кровати в доме, где мое имя указано в документах на финансирование. Мне это не нужно. Я все равно это делаю. Я слегка нажимаю на ручку. Защелка без сопротивления касается ответной части, и дверь сдвигается на ширину пальца. Воздух меняется. Я смотрю.
В комнате темнее, чем в малой гостиной. Она лежит, свернувшись калачиком, поверх покрывала. Ее черные волосы рассыпались по белому, как чернила. Одна рука лежит у ее рта. Другая сжимает квадратный листок бледно-розового цвета — мою записку. Она могла разорвать ее и не сделала этого. Она могла спрятать ее и не сделала этого. Она могла выбросить ее и никогда этого не сделает.
Я стою достаточно долго, чтобы позволить мысли, которая всегда пытается взлететь мне на шею в такие моменты, угаснуть, прежде чем она превратит меня в человека, которым я отказываюсь быть. Я не переступаю порог. Я не продвигаюсь ни на дюйм. Она дышит. Я слушаю. Я позволяю этому звуку сделать то, для чего он эволюционировал: сделать мужчину ответственным.
— Завтра мы перестанем притворяться, — шепчу я в сторону, которую не собираюсь пересекать. Эти слова принадлежат мне. Решение будет за нами обоими.
Глава 23 – Аврора
Дверь в мастерскую для погружения выглядит так, будто она принадлежит сейфу, а не дому, притворяющемуся местом отдыха. Тяжелое дерево, железные петли, ручка, от которой ладонь кажется маленькой. Кто-то вырезал неглубокую арку в верхней панели, чтобы смягчить вес, но весу плевать на декор. Я кладу руку на защелку и позволяю дыханию выровняться, пока пульсация в горле не перестает спорить с теми частями меня, которые хотят убежать.
— Найди ответы, держись подальше.
Я повторяю это дважды, словно готовлю кисть к работе.
Я сказала себе, что позже запишу все в свой дневник в виде пунктов, которые смогу систематизировать, когда в доме станет тихо, а Лайла будет тихонько похрапывать сквозь дверь, которую мы обе начали запирать.
Я нажимаю и захожу внутрь.
Это не конференц-зал. Это святилище. Приглушенный янтарный свет, не слишком теплый, чтобы было уютно, и не слишком холодный, чтобы ощущалась стерильность. Большой мольберт уже установлен в лучшем месте, чтобы улавливать рассеянный свет. Стеклянная палитра хранит краски, словно тщательно подготовленная тарелка: черный, титановые белила, сырая умбра, жженая сиена, ультрамарин, немного камеди, которая знает, что опасна, но все равно демонстрирует свою красоту. Ножи лежат в ряд, размеры ступенчатые, как лестница. Кисти рассортированы по ширине, щетина подобрана по вязкости, словно хирург отсортировал инструменты для операции. Графин с водой, покрытый конденсатом, стоит на приставном столике рядом с бутылкой вина и двумя неиспользованными бокалами. Тихо играет медленная инструментальная музыка, едва заглушающая шум в моей голове.
Окна занавешены. Двери настолько тяжелые, что если вы смело захлопнете их, то услышите звук, который можно принять за сигнал безопасности.
Он стоит у палитры, рукава закатаны, предплечья обнажены. На его запястье видны брызги ультрамарина, а на тыльной стороне ладони - едва заметный оттенок умбры, как будто он брал палитру перед мытьем и либо пропустил пятно, либо оставил намеренно. Он поворачивается, когда я вхожу, взгляд скользит по моему лицу, а затем, на мгновение, по моим рукам, словно ему нужно доказательство того, что я пришла на работу, а не спорить. Куртка снята. Рубашка расстегнута у горла. Та же одежда, в которой он выглядел как человек из приюта, а не как спонсор на ужине: функциональная, продуманная, аккуратная.
— Сегодня вечером вы узнаете, с чего мы начнем, — говорит он и протягивает мне халат, словно принося клятву.
Я колеблюсь. Затем натягиваю халат поверх одежды. От него слегка пахнет мылом, кедром и минеральным привкусом, напоминающим скипидар. На две секунды возникает ощущение, будто я надела доспехи. Затем ткань согревает кожу и напоминает мне, что доспехи — это ложь.
Он не сокращает дистанцию телом. Он приближается ко мне постепенно.
— В каждом Убежище есть своя первая комната, — говорит он тихим голосом, тем же тоном, что и вчера вечером, когда сказал «уходите», и почему-то это прозвучало как «решите». — Некоторые начинаются на кухнях. Некоторые — в приемных, которые притворяются помещениями для арт-терапии, потому что светлые комнаты заставляют людей говорить правду, которую они не хотят записывать в официальные документы. Некоторые начинаются в офисах, которые утверждают, что не являются офисами, потому что работа с документами воспринимается как предательство. Но все они начинаются с вопроса.
Он берет плоскую кисть и один раз поворачивает ее в пальцах. Щетинки достаточно новые, чтобы быть непокорными. Он протягивает ее мне ручкой вперед. Я беру ее, потому что отказ от инструмента — это речь, которую я пока не готова произносить. Баланс хороший. Вес распределен так, как нужно.
— Нарисуй то, что помнишь о своем первом безопасном месте, — говорит он, шагая и останавливаясь у меня за спиной. Он не прикасается ко мне. Ему это не нужно. Его голос доносится до моего уха, достаточно близко, чтобы я его почувствовала, и достаточно далеко, чтобы сказать, что его там никогда не было. — Не то, чего ты хотела. Не то, что тебе описали. То, что ты помнишь.
Безопасное место. Фраза царапает. Я смотрю на чистый холст и вспоминаю, как в приемной семье каждый раз говорили: «Теперь ты в безопасности», потому что это проще, чем говорить: «Мы стараемся». Я беру палитру левой рукой, зачерпываю белую краску ножом и размываю ее в ультрамарине, пока цвет не превратится в такой синий, который можно нанести на холст и назвать небом, не соврав. Я добавляю немного сырой умбры в черный, потому что ничто никогда не бывает просто чем-то одним.
Он ждет.
— Безопасность — это не комната, — говорю я ровным голосом, потому что умею управлять своим голосом. — Безопасность — это два часа между сменами, когда новый сотрудник еще не запомнил имена. Безопасность — это стул под лампой на раковине. Безопасность — это девушка, которой не нравилось, что я делюсь с ней одеялом, но она все равно его принимала.
— Нарисуй это, — говорит он.
Я набираю краску на кисть и делаю первый мазок. Я провожу им по линии, которая, если присмотреться, напоминает край стола, а если нет — горизонт. От нее я отталкиваюсь вертикальными линиями. Это могут быть ножки стула. Это могут быть перекладины. В верхнем левом углу я добавляю квадрат, который мог бы быть светильником, если бы под ним стоял человек, которому никогда не бывает тепло.