Страница 53 из 133
Он уже перевел разговор со мной с «ты не можешь» на «ты можешь», и мне следовало бы ненавидеть эту грамматику больше, чем я ненавижу. Мои руки отрываются от колен и скрещиваются, локти поджаты под ребра, ладони вцепляются в противоположные рукава, словно я удерживаю себя на месте. Эту позу я освоила в двенадцать лет, когда воспитатель сказал «достаточно», а мальчики — «позже», и я решила не показывать дрожь. Он это тоже видит.
— Не делайте этого, — тихо говорит он. — Не здесь. Вам это не нужно.
— Ваши камеры это запишут? — спрашиваю я. — Или вы?
— Я не записываю вас в комнатах, — говорит он. — Только на порогах. Только в коридорах. Можете верить этому или нет. В любом случае, я знаю, как вы выглядите, когда напрягаетесь.
Он медленно, достаточно медленно, чтобы мое тело успело возразить и проиграть, тянется через стол и берет мою правую руку там, где она сжимает мой левый рукав. Он не разжимает мои пальцы. Он поворачивает мою ладонь вверх, как будто нужно проверить, нет ли занозы, которую вы не видите. Его большой палец проводит по линии черной краски на костяшке пальца, линии от клетки, которую я нарисовала раньше, потому что не могла удержаться. Тепло его кожи удивляет меня, потому что я не понимала, насколько холодными были мои руки.
— Не надо, — говорю я рефлекторно. Это звучит не как «стоп». Это звучит как «будь осторожен». Мне не нравится эта разница и то, как я это слышу.
— Знаю, — говорит он, как будто я ему что-то еще сказала. Его большой палец снова медленно, не надавливая, скользит по краске. Он поднимает руку, и мне кажется, что он собирается схватиться за стакан, нож или бутылку. Но он этого не делает. Он подносит большой палец к моим губам и проводит подушечкой по нижней губе, словно пытаясь стереть мысль, которая может причинить мне боль. Это ничто. Это все. Я не отстраняюсь. Я не наклоняюсь. Мой рот делает то, что делают рты, когда воспоминания вторгаются в настоящее: он раздвигается.
— Прекратите играть в игры, — шепчу я. Это мольба к мужчине и к собственным инстинктам.
— Это не игра, — говорит он. Его голос понижается. Он наклоняется вперед настолько, что воздух между нами снова становится теплым, и его губы оказываются всего в одном шаге от моих. Он ждет. Одного замершего сердцебиения достаточно, чтобы я сказала себе «нет». Я не говорю этого. Он целует меня.
Это не давление, призванное наказать. Это не требование. Это медленно и обдуманно. Это утверждение без взятия, такой поцелуй, который говорит: «Я могла бы», но не делает этого, потому что главное — контроль, и мы оба это знаем. Жар поднимается в моей груди. Из моего горла вырывается звук, который смутил бы меня, если бы у меня осталось место для этой эмоции. В тот же миг я ненавижу его за то, что он знает, как это сделать, и ненавижу себя за то, что отдала это ему. Я отвечаю ему поцелуем, потому что мои губы знают правду, от которой мои правила не могут убежать: я хочу этого мужчину больше, чем хочу выиграть этот спор сегодня вечером.
Комната слегка наклоняется. Огонь щелкает за стеклом. Дождь на несколько секунд сильнее стучит по окну, а затем снова стихает. Его рука все еще держит мою там, где он ее повернул, ладонью вверх, как будто любой дальнейший контакт испортит смысл его слов. Я поднимаюсь навстречу, сама того не осознавая. Он не тянет меня через стол. Он не преследует меня. Он встречает меня там, где я нахожусь, и позволяет мне остановиться.
Я останавливаюсь первой. Я прерываю поцелуй, как человек, отдергивающий руку от плиты, которую он держал включенной не просто так, а потом вспомнил, что рука принадлежит ему. Я встаю, потому что сидение заставляет меня оставаться в комнате дольше, чем я могу выдержать. Мои икры ударяются о кушетку и подгибаются. Это тот вид контакта, который напоминает вашему телу, что мебель существует для того, чтобы заставить вас остаться. Я делаю шаг в сторону, чтобы не сесть.
— Это неправильно, — говорю я. Мой голос дрожит. Это не страх. Не совсем. Это реакция животного, которое понимает, что спокойно попало в ловушку, и ненавидит себя за то, что не отгрызло себе ногу, чтобы избежать ее.
— Вы можете уйти, — говорит он. Он говорит это так, будто дверь уже открыта и на пороге нет охраны. Комната задерживает мою нерешительность, словно зеркало, и я оказываюсь в полной тишине.
Я могу привести пять аргументов. Но ни один из них не имеет такого значения, как тот факт, что мои ноги не двигались ни секунды дольше, чем мне хотелось бы признать. Я вырываю руку из его руки и вытираю рот, словно пытаясь стереть то, что уже произошло. Моя ладонь остается чистой. Ни краски, ни улик. Только тепло.
— Мы еще не закончили говорить об убежищах, — говорю я. Если я не скажу что-нибудь, что прозвучит как работа, я готова содрать кожу, чтобы выплеснуть это чувство.
— Завтра, — говорит он, склоняя голову. Он не поправляет вино. Он не встает. Он не загораживает выход. — Мы посетим пилотную площадку. Вы увидите то, что вам нужно увидеть. Вы зададите важные вопросы.
— На некоторые вы ответите, — говорю я. — А те, которые, по вашему мнению, могут вам дорого обойтись.
— Я отвечу на те вопросы, которые не будут стоить нам жизни женщины, с которой мы еще не знакомы, — говорит он. — Можете меня за это ненавидеть. Можете меня за это поцеловать. Но вы не можете сделать ни того, ни другого. — Он откидывается назад. Обещание, что он сможет отстоять свою позицию и без моего присутствия в комнате.
Я подхожу к двери, потому что, если останусь, то утром сделаю что-то такое, за что буду себя ненавидеть. Ручка холодная. Я поворачиваю ее. Защелка поддается. В доме по-прежнему тихо. Я не оглядываюсь. Открываю дверь и выхожу.
Коридор дышит вместе со мной. Доски не скрипят. Я держу голову прямо, рот закрыт, руки вдоль тела, хотя мне так и хочется убежать, потом вернуться, потом сесть на пол, разбить стакан и замереть на месте навсегда. Я поднимаюсь по лестнице, потому что знаю, где моя комната, и потому что этот дом знает, где меня найти, что бы я ни делала.
Дверь Лайлы открывается прежде, чем я успеваю поднять руку. Она смотрит мне в лицо и не задает вопросов, на которые я не хочу отвечать без колебаний.
— Мы заказали лапшу, — говорит она слишком бодрым голосом. — Они вынули все мои кости и заменили их вареными спагетти, и теперь я люблю пасту, обожаю тебя и хочу знать, заказываем ли мы еду войны или еду мира.
— Война, — говорю я. Голос у меня звучит тише. — Но не раньше, чем через час.
Она осматривает меня, как врач, не прикасаясь.
— Ты не плакала, — говорит она. — Ты не дрожишь. Ты… злишься.
— Да, — говорю я. Я захожу в свою комнату и тихо закрываю дверь, потому что хлопанье дверью учит дом большему, чем хотелось бы. Я иду к раковине и включаю воду, потому что ритуал создает ощущение, что ты знаешь, что делаешь. Я умываюсь руками, которые все еще помнят его кожу. Вытираю лицо полотенцем, которое ничем не пахнет. Я заставляю себя посмотреть в зеркало, потому что мне нужно знать, как я выгляжу, когда делаю то, чего обещала себе не делать, но все равно сделала.
У меня немного опухли губы. Глаза слишком широко открыты. Плечи подняты слишком высоко. Я опускаю их. Прижимаю пальцы к губам. Они все еще влажные. Не знаю, это из-за воды или из-за поцелуя. Это не должно иметь значения, но имеет.
— Он как клетка, — шепчу я отражению в стекле. — Зачем мне возвращаться внутрь?
Зеркало не отвечает. Оно никогда не отвечает. В доме гул. Шел дождь. Чайка ворчит, словно сплетница.
— Завтра, — говорю я в темноте. — Мы сделаем это по-моему.
Глава 22 – Кассиан
Пламя за стеклянной панелью – урок контроля: яркое, сдержанное, оно лишает комнату всего лишнего, чего бы вы ни хотели. Я упираюсь ладонями в каминную полку, склоняю голову к камню и позволяю жару обжигать мое лицо, пока жжение в губе не сменяется тихим гулом. Когда я сглатываю, я все еще чувствую ту линию, где она встретилась со мной и остановилась. Я отпускаю ее. Часть меня гордится; другая часть – это рука, которую ты отдергиваешь, когда пульс прощупывается, прежде чем ты успеваешь отсчитать достаточно ударов, чтобы понять, выживет ли пациент.