Страница 51 из 133
— Вино, которое вы просили, — говорит она. — Бокалы, которые вам нравятся. Фрукты, к которым вы не пожалеете прикоснуться. Подставки под бокалы, которые говорят «нет», не говоря об этом вслух.
— Спасибо, — говорю я.
Она бросает взгляд в сторону восточного крыла, затем возвращается назад.
— Она посмотрела на сад и назвала шрифт на вывеске нелепым, — говорит она, не скрывая своего восторга. — Она мне нравится.
— Не забирай ее, — говорю я, потому что мы оба собираем бездомных животных и считаем это работой. — Пока нет.
— Никогда, — говорит она, таким образом напоминая мне, что только у меня в этом здании возникают сложности с Авророй.
— Сегодня вечером, — шепчу я, — я перестану быть голосом в телефоне и стану рукой, прикасающейся к ее коже.
Глава 21 – Аврора
Помощник стучит так, словно пытается не разбудить домочадцев. Два быстрых прикосновения к дереву, вздох, затем то же самое. Он ждет достаточно долго, чтобы я решила, буду ли я делать вид, что не слышала, а затем тихо говорит через дверь:
— Мисс Хейл? Мистер Уорд вас сейчас примет.
Лайла полусонная лежит у меня на кровати, волосы разбросаны на подушке, она завернута в халат, который поклялась не надевать, потому что халаты — для инфлюенсеров, а потом приняла его как отпущение грехов, когда Симона положила его на кровать вместе с чашкой чая, пахнущего чем-то зеленым. Она приоткрывает один глаз.
— Скажи ему, что он никогда не сможет тебя увидеть, — бормочет она, затем садится. — Хочешь, чтобы я пришла?
— Со мной все в порядке, — говорю я, и это звучит как заключение, а не как вопрос. — Оставайся. Тебе пора на йогу в семь.
— Возможно, это завуалированное указание на то, что мы извлечем твои кости и заменим их на лапшу, — говорит она. — Напиши мне одну букву, если хочешь, чтобы я симулировала неотложную медицинскую ситуацию. Буква Л означает «У Лайлы кровотечение из бровей».
— Нет, — говорю я, улыбаясь, потому что ей это нужно. — Запри дверь за мной.
Да, она так и делает, драматично щелкает, словно по сценической реплике. Я натягиваю кардиган поверх майки, по привычке спускаю рукава до запястий. Стою неподвижно достаточно долго, чтобы сделать вдох, который не похож на вдох, а затем открываю дверь.
Помощник выглядит в точности как человек, который говорит что-то вроде: «Мистер Уорд вас сейчас примет»: спокойные туфли, серый костюм по фигуре, лицо, которое можно было бы описать художнику-графику, и он нарисовал бы еще десять тысяч таких же лиц.
— Добрый вечер, — говорит он. — Если вы пойдете за мной.
Он задает темп, который позволяет мне выбирать: идти в ногу или отставать, и ни разу не оглядывается, чтобы проверить, какой вариант я выберу. Мы идем по восточному коридору до поворота, минуем лестничную площадку, где витражи дребезжат от ветра ровно настолько, чтобы напоминать вам о погоде, затем поверачиваем налево в узкий коридор со встроенными полками и ковром, выбранным за то, что он не издает звуков. В доме стало тише. Такая тишина, которая напоминает библиотеки, хранилища и комнаты, где царит сонливость.
Он останавливается у резной двери с латунным рычагом, форма которого напоминала работу человека, слишком долго державшего в руках скрипку.
— Малая гостиная, — говорит он, как будто эта фраза что-то значит для кого-либо, помимо сотрудников благотворительного фонда. Его рука не касается защелки. Он жестом приглашает меня пройти.
Я стою там достаточно долго, чтобы услышать тихий щелчок откуда-то, чего не вижу, и решаю, что это не замок, а таймер в моем теле. Я толкаю дверь и вхожу внутрь.
Комната ниже, чем остальная часть дома. Книжные полки примыкают к темным деревянным стенам. За стеклом камина горит огонь, который выглядит оригинально, но в то же время излучает что-то новое благодаря тому, как он рисуется. Свет намеренно подобран: лампы, а не потолочные светильники, все направлены вниз и в сторону, а не вверх и наружу. Бархатный шезлонг окрашен в тот цвет, который становится красным, если убрать из него всю насыщенность и оставить только идею. На низком столике стоит поднос: бутылка, два бокала и фрукты, нарезанные на кусочки. Окна отражают черноту, которая смотрит на меня в ответ.
Дверь закрывается за мной. Звук доносится так, словно я только что переступила черту.
Он стоит в дальнем конце комнаты, не сидит. Куртка снята, рукава закатаны выше запястий, рубашка расстегнута у горла. Руки в карманах, чтобы не выглядеть как оружие, которым, как я знаю, они и являются. Он не двигается, чтобы поприветствовать меня. Он просто смотрит, как комната смотрит на меня.
— Мисс Хейл, — говорит он. В его словах чувствуется теплота и сдержанность. Он держит меня на определенной дистанции, которую я не могу принять за доброту.
— Мистер Уорд, — говорю я, подражая его тону, ведь только так можно сохранить равновесие на полу, который словно специально создан для того, чтобы крениться. Я смотрю на поднос. — Это брифинг или свидание?»
— Это зависит от того, — говорит он с медленной улыбкой, напоминающей форму ножа, лежащего на столе. — От того, как вы это воспримите.
Я выбираю кресло напротив двери, потому что тело голосует больше, чем мозг. Он наблюдает за моим выбором и скрывает удовлетворение, но я все равно его вижу. Он садится в другое кресло, не совсем напротив меня. На градус в сторону. Достаточно близко, чтобы, если бы он хоть немного наклонился, его колено задело бы мое. Но он этого не делает. Он берет штопор, открывает вино, не глядя на руки, и наливает. Бутылка издает тот тихий вздох, который говорит о том, что кто-то знает, как с ней обращаться.
— Я здесь, чтобы поговорить об Убежищах, — говорю я, высоко подняв голову, уперев пальцы в колени, чтобы не коснуться его пальцы на ножке бокала, который он мне протягивает. — А не для того, чтобы поддаться соблазну хорошего освещения.
— Вы здесь, — говорит он, — потому что просили ответов. Я дам вам свои. — Он ставит стакан, не делая глотка. — Вы дадите мне свой, когда будете готовы.
— У вас уже есть мои ответы, — говорю я. — Вы берете их, не спрашивая.
— Это один из ответов, — говорит он. — Но не те, которые меня интересуют сегодня вечером.
Он начинает, словно мужчина, зачитывающий вслух медицинскую карту члену семьи, который ненавидит больницы.
— Мы управляем сетью, — говорит он. — Есть лицензированные приюты, есть нелицензированные клиники. Мы не называем их клиниками или приютами. Мы называем их Убежищами, потому что это слово лучше подходит для нашей работы, чем другие, и потому что мы сами контролируем свой язык. Мы делаем как минимум четыре вида деятельности: сортировка, эвакуация, стабилизация и перевод. Процедура сортировки проводится для того, чтобы вывести женщину из-под непосредственной опасности, прямо сейчас, с тем, кто будет сопровождать ее. Эвакуация — это перемещение ее из места, где ее можно найти, в место, где ее найти невозможно. это, в основном, питание, сон и медицинская помощь, которая нужна любому, но о которой такие люди, как мы, не должны говорить. Перевод — это когда ее доставляют куда-то, кроме нас. Последнее — самое важное. Нельзя позволять человеку стать «пациентом на всю жизнь» только потому, что тебе нравится, как ты себя при этом чувствуешь.
— «Такие, как мы», — говорю я. — Вы имеете в виду богатых людей, которые считают, что им принадлежит право называться «безопасностью»?
— Я имею в виду людей, которые считают, что добрых намерений достаточно, — говорит он, и то, как он это говорит, заставляет меня вспомнить подвал и что-то по ту сторону, что не слушалось, когда кто-то шепнул: «Теперь мы в безопасности».