Страница 50 из 133
Ее голос проникает в мой слуховой канал, словно воспоминание.
— Да, мистер Уорд.
— СПА через пятнадцать минут. Поднос с одной бутылкой — Пино Нуар, Уилламетт (Прим.: речь идет о вине Resonance Willamette Valley Pinot Noir), который ты спрятала от Рейда, потому что он пьет как портовой рабочий, — два бокала, фрукты, нарезанные так, чтобы с них не капало. Никакого сыра. Ничего липкого. Никакого персонала после доставки. Дверь в коридор должна быть закрыта на замок.
— Уилламетт, никакого беспорядка, никаких свидетелей, — говорит она с улыбкой. — Вы хотите набор подставок под стаканы с надписью «нельзя» на шести языках, или будете вести себя прилично без напоминаний?
— Я буду вести себя хорошо, — говорю я. — Но подставки под стаканы все же пришлите. — Она смеется, быстро выдыхает и отключает телефон.
Рейд выходит на связь секундой позже, и голос его приглушается шифрующим маршрутизатором, который стоит на стойке позади меня.
— Последние новости, — говорит он. — Джона в фургоне с ведром и бюджетом. Он публикует истории: "стена", "пончик", "облако". Без геотегов. Он будет рисовать, пока мы ему не скажем. Лайла исследует спа-салон. Она постоянно снимает свое лицо на видео, а потом кладет телефон, как будто помнит ненавистные ей правила. Я сказал Симоне, чтобы она в семь часов предложила ей множество вариантов массажа, сауны и йоги.
— Займите ее чем-нибудь, — говорю я. — Я хочу, чтобы к вечеру восточное крыло опустело, чтобы мои сотрудники могли вздохнуть с облегчением, и чтобы по коридорам ходил один человек вместо трех. Предложите ей процедуру, которая закончится в восемь двадцать. Без давления. Пусть это будет ее идеей.
— А мисс Хейл? — спрашивает он. Он всегда заставляет меня повторять уже принятое решение, чтобы услышать, не стал ли мой голос руководствоваться голодом, а не дисциплиной.
— Она сама ко мне придет, — говорю я. — Я передам ей записку лично в шесть сорок пять.
— Ей это нужно, — повторяет он, помечая что-то на доске. — Кроме того: в офисе сенатора затихло. Либо они перегруппировываются, либо нашли новую кость. Мы узнаем к утру. А подрядчик, которого вы попросили проверить восточную подъездную дорогу, обнаружил следы шин с прошлой ночи, но повреждений забора не обнаружил.
— Принято к сведению, — говорю я. — Отодвиньтесь на одну машину от границы периметра. Мы кажемся напряжёнными, когда это не требуется.
— Вам когда-нибудь понадобится что-нибудь, чего у вас еще нет? — сухо замечает он. Эта фраза теряет всякий смысл, если я не придаю ей должного значения.
Я снова смотрю на экран, на котором показан салон в приглушенном свете. Комната воспринимается как приглашение, но при этом не выглядит вульгарно, как декорации для соблазнения. Бархат отбрасывает тени. Дерево служит центром внимания, заставляя мужчину держать руки на столе, чтобы не положить их туда, куда не следует. Я открываю графики температуры, включаю обогрев через ближайшую к полу вентиляционную решетку у шезлонга, охлаждение через вентиляционное отверстие над двумя креслами. Эффект невелик — стоишь, и тебе прохладнее, сидишь, и чувствуешь тепло. Выбор имеет значение, даже если я создал оба варианта.
Я думаю об одежде. Спонсоры одеваются так, чтобы сказать: «Посмотрите на меня». Пациенты одеваются так, чтобы сказать: «Не надо». Я надену то, что одновременно будет означать и персонал, и мужчину: расстегнутый воротник, без галстука, без пиджака, рукава закатаны выше запястья. Она смотрела на мои руки в коридоре на гала-вечере; я видел, как ей не понравилось, что она это заметила. Если она увидит шрамы на костяшках пальцев в этой комнате, я хочу, чтобы это было потому, что я потянулся за стаканом, а не к ней. Если я прикоснусь к ней, это будет потому, что она протянула мне руку. Если я посчитаю ее пульс, это будет потому, что она положила свое запястье на мое. Я могу давать клятвы здесь, внизу. Комната слушает лучше, чем люди.
Над консолью расположена узкая полка. На ней лежит единственная ключ-карта, которую я попросил Симону вытиснить на плотной, почти нелепой бумаге: мелким шрифтом сверху написано A.Х. Она открывает двери, которые разрешено открывать гостям. Она никак не влияет на те двери, к которым я не хочу, чтобы они прикасались. Я беру ее и нажимаю большим пальцем на край, пока не почувствуете укус. Боль незначительна, но это четкое отражение импульса. Я слышу голос своей матери, не сентиментальный, а просто практичный: если у тебя дрожат руки, используй их там, где они никому не причинят вреда.
Картина всплывает в памяти, как воспоминания, когда тело само выбирает свои кадры. Подвал. Цемент, покрашенный цветом, который производитель назвал «океанским», но никто, у кого есть глаза, так бы не подумал. Воздух такой холодный, что дыхание становится видимым. Женщина лежит на складной кровати, её колено пострадало после падения с лестницы, которая не пощадила её за спешку. Мои руки моложе, чем сейчас, перчатки слишком большие, скотч прилип там, где не должен. Дыши со мной, сказал я ей, потому что ритм успокаивает больше, чем приказы. Она дышала. Она дрожала и дышала, и позволила мне приложить компресс к больному месту. Позже той ночью ее мужчина нашел адрес, потому что волонтер, желая помочь в социальных сетях, опубликовал фотографию запеканки с номером нашего дома, написанным на табличке позади нее. Вы можете соотнести жизнь с этой фотографией, если вам нужно объяснить, как фундамент превращается в крепость. Мне больше не нужно это объяснять. Я живу ответом.
Когда я устанавливаю параметры для такого помещения, как салон красоты, это воспринимается окружающими как манипуляция. Так оно и есть. Это также и лекарство. Эффект предсказуем, если научиться правильно понимать людей. Когда я впервые измерил пульс у незнакомца, я воспринял это как данные. Затем я понял, что это язык, на котором можно говорить только в том случае, если человек позволяет твоей руке изучить его особенности. Я превращаю это в своего рода посвящение в то, как мы поддерживаем жизнь людей, и я проверяю доверие всем, кроме иглы.
Я помню, как обхватил челюсть Авроры ладонями, потому что обстановка в комнате делала это неизбежным, потому что мне не нравилось слово «поводок» в ее устах, потому что я хотел узнать, будет ли поцелуй восприниматься ею как угроза или как факт. Он ощущался и как то, и как другое. Воспоминание сильнее ощущается при дневном свете, потому что я не могу скрыть это под шумом толпы. Я кладу карточку-ключ на стол и позволяю отпечатку по краям исчезнуть.
Время — это тело, которым я могу управлять. Пятнадцать минут. Поднос будет на месте. Кондиционер будет готов. Симона заправит белую скатерть в угол стола на случай, если кто-то с краской на пальцах захочет убедиться, что кто-то ожидал беспорядка и не возражал. Я встаю. Моя куртка остается на спинке стула. Я поднимаюсь по лестнице в задней части комнаты, потому что частный лифт выводит меня в коридор под углом, который мне не нравится.
Узкий служебный коридор между диспетчерской и главным домом, выкрашенный в цвет старого конверта, с дверями, которые выглядят безликими, даже если знаешь, что за ними. Я прохожу мимо электрощитовой, системы отопления, вентиляции и кондиционирования, отдела бакалеи, «подсобного помещения», которое мы построили на тот случай, когда подсобное помещение подразумевает задержание, закон должен оставаться в силе, пока адвокат не сможет прибыть. Оно пустое. Почти всегда. Суть в том, что оно существует. Я иду дальше, пока короткая лестница не выводит меня в центральную часть дома.
Симона встречает меня у раздвижной двери, держа в руке поднос и глядя на меня так, словно знает, когда мужчина собирается злоупотребить своим положением, и ожидает, что он этого не сделает.