Страница 49 из 133
Ящик стола справа открывается плавно, слишком плавно для старой мебели. Внутри: канцелярские принадлежности с надписью «Фонд Уорда», конверты, две хорошие ручки, маленькая карточка с номером, напечатанным мелким шрифтом — «Консьерж, круглосуточно», — а под ней еще одна карточка со словом «Экстренная помощь» и другим номером. Если бы вы не умели читать благотворительные тексты, вы бы подумали, что оба ведут в одно и то же место. Но это не так. Я осторожно ставлю ящик на место и встаю, потому что желание переставить все это в беспорядке, чтобы посмотреть, кто придет починить, сильнее, чем разумно в первый день.
Я подхожу ближе к двери, а затем отхожу, решив, что мне не нужно играть в кошки-мышки со стеной.
— Хорошо, — говорю я всем присутствующим. — Мы подыграем.
Я закрываю банку с льняным маслом крышкой. Я кладу кисть плашмя на бумагу, чтобы сделать отметку, означающую «начало». Гавань поднимается и опускается. Тень черного внедорожника снова движется по подъездной дорожке, медленно, словно по орбите. Где-то в доме дверь тихонько закрывается.
Внутри я чувствую, как дышат стены. Снаружи чайки продолжают рассказывать небу свою версию правды. Я макаю кисть в черную краску и делаю первую чистую линию.
Глава 20 – Кассиан
В таком доме стены словно обладают нервными окончаниями.
По тому, как здание гудит, когда оно внимательно следит за происходящим, можно понять, что это звук старой проводки. Здесь же это не проводка. Это намерение. По полу у моих ног тянется полоса холодного воздуха; серверы предпочитают, чтобы их мир был на градус холоднее моего. Диспетчерская расположена под восточным крылом на монолитной плите, которую мой архитектор назвал «избыточной конструкцией», а я — «сном по ночам». Потолок достаточно низкий, чтобы заставить мужчин склонить головы и вспомнить, что они не боги. Мониторы расположены в два ряда, матовые, чтобы поглощать свет. Я включаю одну лампу на консоли. Никаких потолочных светильников. Никакого свечения, проникающего в воздуховоды.
Она на втором экране слева, в третьем ряду: камера на пороге, расположенная под углом, чтобы считывать линию ее двери и часть комнаты за ней, когда дверь открыта. В ее комнате нет камеры. Я не записываю сон или принятие душа. Объектив находится в лепнине коридора, наблюдая за прямоугольником воздуха, через который человек должен пройти, чтобы войти или выйти. Когда дверь распахивается, камера фиксирует все, что ей предоставляет комната. Сейчас она показывает мне Аврору, стоящую плечом к дверному косяку, ее пальцы находятся рядом с латунной панелью, которую мы установили в качестве считывателя. Сначала она ее не трогает. Умница. Она позволяет тыльной стороне ладони уловить жужжание от панели, не прижимая кожу к металлу. Затем она прикасается: двумя кончиками пальцев, быстро, как проверяют чайник, которому не доверяют.
— Умница, — снова шепчу я, не для зрителей, а просто чтобы запечатлеть момент и вспомнить, что я чувствовал, когда буду пересматривать это позже и спрашивать себя, почему.
Камера двадцать четыре. Я перематываю видео на десять секунд назад, затем еще раз, резко перемещая курсор, так что тонкий белый индикатор воспроизведения дергается. На мониторе справа появляется еще одна дверь, видно, как Лайла перемещается между комнатами — сначала плечо, потом профиль, потом ничего, кроме размытого пятна яркой ткани, когда она кружится для собственного удовольствия и останавливается, потому что вспоминает правило, которое произносит вслух как молитву: конфиденциальность. У нее хорошая интуиция. А еще у нее есть тяга к актерской игре. Спа-салон ее удовлетворит.
Я переключаю центральный экран на режим «картинка в картинке» с камеры в восточном коридоре и салона красоты возле библиотеки. Программы мои собственные. Справа в режиме реального времени отображается схема резиденции: каждая дверь — это точка, меняющая цвет с зеленого на желтый и красный в зависимости от состояния, каждый термостат — это число, которое я могу изменить на два градуса, и никто не удивится, почему они вдруг стали лучше чувствовать свою кожу.
Я включаю фрагмент, где Аврора открывает конверт на прикроватной тумбочке, тот самый, на котором написан мой почерк на бумаге, которая стоит дороже, чем нужно человеку. В комнате нет микрофона, но я могу прочитать по губам под определенным углом. Ее нижняя губа задевает зубы, когда она говорит: «Здесь ты в безопасности». Я снова включаю фрагмент, медленнее, а затем снова останавливаюсь на том самом кадре, где ее взгляд отрывается от записки и устремляется вдаль: в ту точку в воздухе, куда люди вкладывают смысл, когда не хотят держать его в себе. Я задерживаюсь на этом достаточно долго, чтобы запечатлеть его, а затем обрываю запись. Навязчивая идея полезна, когда она чему-то учит. Она становится обузой, когда превращается в киноленту, которую ты смотришь, потому что смотреть проще, чем сделать следующий правильный шаг.
Дневной свет меняет ее. Краска на пальцах. Волосы слегка влажные от морского воздуха. Одежда простая — черная майка, приталенный пиджак, сапоги, в которых можно бегать. Это вещи человека, который создает вещи своими руками и отказывается позволить шелку превратить ее в марионетку. Она стоит так, словно ей принадлежит угол рамы, не спрашивая разрешения у стены. Она также осматривается, ее взгляд скользит по важным местам: замки, замаскированные под декор, швы, которые не являются швами, единственная доска в коридоре, которая издает скрип ровно раз в день, и женщина понимает, что дом не идеален, и начинает ему больше доверять. Она находится в моем пространстве и быстро все считывает. Я построил его, чтобы его читали, и чтобы оно выдержало это прочтение. Часть меня, которая любит лаконичный дизайн, испытывает гордость. А та часть, которая живет под ним, чувствует то, что я больше не облекаю в более приятные слова: предвкушение.
Хватит смотреть. Я откидываюсь назад и кладу голову на кожаную куртку, которая висит на спинке кресла позади меня; я не притворялся, что она мне здесь нужна. Галстук ослаблен, воротник расстегнут, манжеты закатаны. Я складываю пальцы домиком под подбородком и жду, пока мышцы не вспомнят, как сохранять неподвижность. Я делаю два вдоха, считаю секунды на вдохе и задаю себе единственный важный вопрос в таких комнатах: что будет дальше и почему?
То, что я планирую, я называю именно этим: нацеленностью. Но я достаточно честен с собой, чтобы закончить предложение. Мне нужна близость и тактильные ощущения. Пока не секс, но такая близость, которая задает тон в палате: ты не вздрагиваешь, когда медик тянется к твоему запястью; ты позволяешь ему считать, и в процессе счета ты понимаешь, что рука различает силу и стабильность.
Я открываю план дома и пальцем переключаюсь на малую гостиную. Комната расположена рядом с библиотекой с западной стороны, это пространство предназначено для бесед, которые, по мнению спонсоров, носят интимный характер, а персонал знает, что они постановочные. Темное дерево. Бархатный шезлонг, оттенок которого слишком выгодно смотрится на камерах при дневном свете. Два кресла, которые выглядят так, будто кто-то подумал о длинных позвоночниках и напряженных плечах. Один стол достаточно низкий, чтобы приходилось наклоняться, когда тянусь к нему. Я приглушаю свет на две точки. Лампочки по умолчанию излучают теплый свет; я поворачиваю их в нейтральное положение. Термостат показывает 22 градуса. Я устанавливаю его на 20. Двух градусов достаточно, чтобы тело вспомнило о себе. Кожа покрывается мурашками. Дыхание становится чуть более поверхностным и осознанным. Я не сделаю ее холодной. Я сохраню ее присутствие.
— Симона, — говорю я в устройство, расположенное прямо в моем ухе. Никаких видимых проводов. Никаких микрофонов. Мои специалисты не имеют права продавать свои разработки людям, которым нравятся игрушки.