Страница 48 из 133
— И еще есть двоюродный брат, который, если потребуется, будет бороться с пунктом договора вилкой для десерта, — говорит она, имея в виду обещанное прибытие Матео позже. — Он пишет мне сообщения из холла штаб-квартиры, как вышибала в костюме. Он присоединится к нам для проверки документов в четыре.
Я бросаю взгляд на угол комнаты возле двери, где плинтус соприкасается с наличником. Новая краска закрывает то, что раньше было тонкой трещиной. Латунная панель со стороны коридора имеет внутри себя двойника, расположенная вровень со стеной под карнизом, замаскированная под старую накладку для дверного звонка. Она гудит, если поднести к ней руку. Не настолько сильно, чтобы испугаться. Но достаточно, чтобы понять, что она живая.
— Он здесь, — говорит Лайла, читая выражение моего лица. — Не здесь, а здесь-здесь. Он делает вид, что это не он открыл дверь у тебя в голове, когда консьерж назвал твое имя.
— Мы посмотрим, где находятся шлюзы, — говорю я. — И где якобы находятся выходы. И где стены толще без видимой на то причины.
— После того, как я найду кухню и уговорю Симону приготовить мне что-нибудь, что не даст мне упасть в обморок, когда мужчина будет говорить о протоколе, как о домашнем животном, — говорит она, уже вставая и двигаясь. Она останавливается на пороге и указывает на мое лицо. — Рори. Дыши.
Я и не задумывалась, что это не так. Она закрывает дверь с тихим глухим звуком, похожим на слово, которое вовсе не означает «прощай».
Я стою неподвижно, пока та часть моего тела, которая хочет бежать, не выложится на полную, пустившись по маленькому кругу, а затем сажусь на край кровати, потому что не хочу открывать ящики комода, пока не решу, хочу ли я чувствовать себя здесь как дома. Мольберт стоит в самом лучшем месте, учитывая освещение. Конечно. Бумага достаточно плотная, чтобы выдержать любые нагрузки. Конечно.
Я подхожу к окну. Внизу, словно тарелка, которую кто-то забыл убрать, виднеется гавань. Вода в это время года вряд ли может быть синей. Стрелы крана медленно вырисовываются на фоне тонкого неба. Черный внедорожник скользит по объездной дороге, которую можно было бы назвать служебной дорожкой, если бы не знал, что это такое. Окна внедорожника затонированы и через них трудно что-либо разглядеть. Угол обзора мне не мешает это сделать. И все же… мой мозг настаивает, что мои глаза только что заметили изгиб челюсти, от которого у меня потом руки задрожат от злости, если я позволю себе это. Мой пульс учащается, словно я только что взбежала по лестнице. Я прижимаю лоб к стеклу и позволяю прохладе снять с меня ненужный жар.
Я шепчу это в окно, потому что там лучше, чем в моей голове.
— Твой дом, твои правила. Но я здесь не для того, чтобы меня спасали.
Стекло мне ничего не отвечает. Хорошо. Мне не нужно зеркало. Мне нужен план.
Я оставляю сумку застегнутой и заглядываю в ванную, не потому что мне нужно умыться, а потому что мне нужно посмотреть, какие лекарства, по их мнению, мне нужны. Шкафчик идеально аккуратный, словно с картинки: обезболивающие, бинты, антисептик, небольшой набор для шитья, о котором Лайла не соврала, ватные палочки, баночка бальзама без этикетки, все без запаха. Никаких таблеток, от которых можно заснуть по команде. Никаких этикеток, которые могли бы стать сенсацией, если бы попали на фотографию журналиста. Они в этом хороши. Меня это почти впечатляет. Но больше всего меня это злит.
В шкафу почему-то лежат халат и тапочки моего размера. Либо они угадали, либо кто-то увидел меня в нежелательном для меня месте и сделал пометку. Халат остается на месте. Тапочки тоже. Босые ноги на этом деревянном полу будут создавать шум, который не нарушит тишину в комнате. Резиновые подошвы издают другой звук. Если мне нужно двигаться как тень, я буду делать это в носках.
Слышен тихий стук, затем, секунду спустя, тот же стук повторяется. Это код Лайлы. Я открываю дверь. Она держит на ладони маленькую тарелочку и улыбается.
— Симона говорит, что она не повар, а ведьма, и с помощью этой булочки она дарит тебе стойкость, а мне — терпение.
— Она может убрать один пункт из условий договора? — спрашиваю я, беря тарелку. Теплая, но не горячая. Лимонная. Сахар там, где ему и место — снаружи.
— Она говорит, что ее работа заключается в том, чтобы уровень сахара в крови не превращал еду в оружие, — говорит Лила. — Я сказала ей, что иногда нам самим хочется быть оружием. — Она вмешивается и понижает голос: — Итак, разведка, часть первая: рядом с прихожей есть небольшой кабинет с дверью, похожей на шкаф. От нее пахнет чернилами. В дверной раме есть щелчок, так что, если потянуть неправильно, он где-то отдастся. Кроме того, колесики библиотечной лестницы скрипят ровно один раз, а это значит, что либо кто-то оставил ее намеренно, либо кого-то вот-вот уволят за нарушение правил пользования скрипучей лестницей.
— Он ее оставил, — говорю я. — Домам нужен звук.
— Согласна! — восклицает Лайла, обрадовавшись, что я заметила то же самое. — А еще там есть сад с табличкой «Тропа исцеления» и речными камнями. Шрифт на табличке самый подходящий. Мы не упадем в обморок от вида трав.
— Мы не упадем в обморок, — повторяю я, с набитым пирожным ртом. Лимонная кислота проясняет мне мысли, словно щелчок выключателя, заржавевшего до коррозийного состояния. — Но мы пройдем этот путь. Кто-то построил его не просто так.
— Вот это моя девочка, — говорит она. — Я сказала Симоне, что мы поужинаем в пять. Я попросила что-нибудь такое, что выглядело бы так, будто мы собираемся на войну, и она кивнула, как генерал. Она сказала, что мистер Уорд присоединится к нам позже, но не на ужин, если мы сами об этом не попросим.
— Я об этом не прошу, — говорю я слишком быстро.
— Конечно. Если он все-таки появится, я брошу ему вилку на колени и назову это исследованием.
— Пожалуйста, не надо, — говорю я и представляю себе перьевую ручку, которую видела в его руке в прошлый раз. Это смешно, что воспоминание о ручке заставляет мое сердце биться чаще. Я ставлю тарелку и иду к мольберту, потому что, если я ничего не напишу на этой бумаге, эта комната начнет казаться мне собственностью.
Я беру карандаш и рисую вертикальную линию, затем еще одну, равномерно расположенную, обе затемненные до тех пор, пока они не начинают восприниматься как края. Горизонтальная полоса ближе к верху. Еще одна ближе к низу. Лила наклоняет голову.
— Рори, — говорит она теперь уже тихо.
— Клетка, — говорю я. — Или лестница. Зависит от того, как ты чувствуешь.
— Или и то, и другое, — говорит она. — Потому что мы художники и нагло настаиваем на многозначности.
— Потому что он создал нечто, что одновременно помогает и вредит, — говорю я, снова проводя карандашом, чтобы утолщить правую сторону. Моя рука замирает, когда появляется форма. Я откладываю карандаш и отступаю назад. Контур четкий. Воздух между прутьями кажется тяжелее самих прутьев.
— Я собираюсь распаковать вещи, — говорит Лайла. — А это значит, что я трижды поставлю зарядное устройство на одно и то же место, а потом забуду о том, гдке оно. — Она подходит к двери, затем останавливается, кончиком пальца зависая в дюйме от латунной панели на стене. — Жужжит, — говорит она.
— Я это почувствовала, — говорю я. — Скрытый замок. Вероятно, RFID-метка. Возможно, это резервный вариант на случай отключения электричества.
— Конечно, ты знаешь, — говорит она с некоторой гордостью.
Когда она уходит, я придвигаю стул к окну и на минуту сажусь, прислонившись к нему спиной, как человек, который хочет следить за машинами и оставаться незамеченным. В таком доме это глупая поза. Я меняю ее — стул повернут к мольберту, ноги ровно на полу, карандаш лежит на пальцах. Такое поведение, словно я здесь своя, позволяет мне задействовать ту часть мозга, которая умеет смотреть, не моргнув глазом.