Страница 47 из 133
— Мисс Хейл, — говорит мужчина. Он не смотрит на Лайлу, пока я не посмотрю на него. — Мисс Гомес. Добро пожаловать в Резиденцию.
Не мое имя заставляет мои предплечья вставать дыбом. А то, как он произнес слово «резиденция», словно это единственно возможное название для этого места, а не декорации, специально подготовленные для съемок.
Лайла выходит первой и, чтобы скрыть волнение, улыбается витражу над дверью.
— Этот свет, — говорит она, подставляя ему щеку. Окно разбивает зимний день на чистые цветовые пятна и разбрасывает их по полу так, что телефоны сходят с ума.
Я ступаю на камень и вдыхаю воздух. Пахнет кедром и чистым бельем, но также присутствует соль, которая бывает только на таких утесах, и легкий химический привкус автомобилей, которые еще слишком молоды, чтобы обзавестись собственной индивидуальностью. Я передаю Келлану свою сумку, потому что не собираюсь позволять консьержу нести ее. Он отступает, когда я это делаю. Хорошая тренировка. Или хорошая пометка на планшете.
— Мистер Уорд присоединится к вам позже, — говорит консьерж, вежливо улыбаясь, словно выдавая паспорт, и не выражая никаких эмоций взглядом. — Прошу вас следовать за мной.
Внутри тише, чем кажется снаружи. В старых домах бывают шумы. Этот же, кажется, научился их не издавать. Полированное дерево, которое не скрипит. Ковры, которые, будучи мягкими, словно поглощают шаги. Стены, украшенные сдержанными картинами, которые выглядят так, будто за хороший вкус заплатили, но попросили его не слишком выделяться. Я не могу понять, слышу ли я другого человека в соседней комнате это я слышу, как оседает дом. Та часть меня, которая знает, что такое двери, прижимает язык к небу и говорит, что здесь не так уж и шумно.
Мы проходим мимо гостиной, которая выглядит лучше, чем следовало бы: два дивана, стоящие под прямым углом, кресло, которое как бы намекает на терапию, хотя на самом деле это не так, и камин с единственным поленом, горящим как таймер, — никто не заметит, пока оно не даст вам знак уйти. Мы проходим мимо библиотеки с передвижной лестницей, потому что богатые люди их обожают. Консьерж провожает нас к центральной лестнице, которая разветвляется на лестничной площадке на две ветви, словно руки.
— Вы будете проживать в восточном гостевом крыле, на втором этаже, — говорит он. — Мисс Гомес, вы в комнате, примыкающей к комнате мисс Хейл. Ужин на ваше усмотрение. Симона может приготовить все, что вам нужно, в любое время, — он продолжает двигаться, пока говорит.
На лестничной площадке Лайла наклоняется вперед.
— Клянусь, именно здесь режиссеры снимают сцены, в которых героиня смотрит через перила под звуки струнных инструментов.
— Прекрати болтать, — шепчу я. Голос получается резким, потому что я только что осознала, что мои плечи вздернуты так, что находятся практически у ушей, и я хочу вернуть их на место.
Мы подходим к коридору с четырьмя дверьми по обеим сторонам. Свет правильный. Тот, кто выбирал лампочки, явно бывал в комнатах, где у людей болит голова. Небольшая панель возле первой двери тихонько гудит. Латунь, не оригинальная, швы кажутся слишком плотными для старины. Я провожу по ней тыльной стороной пальцев, и металл отвечает мягкой вибрацией. Скрытый считыватель замка. На лицевой панели ничего не видно. Если бы я не знала, пропустила бы. Теперь, когда знаю, уже не могу забыть. Я храню это так же, как и все, что мне пока не нужно.
Консьерж останавливается у второй двери справа.
— Мисс Хейл, — говорит он, открывая ее. Он не заходит внутрь. Он отходит в сторону. Лайла заглядывает мне через плечо, издает звук, похожий на вздох, пытаясь не показаться невежливой, затем останавливается и отступает, как будто ей здесь и место.
Комната больше моей квартиры. Кровать заправлена настолько аккуратно, что это не что иное, как послание. Окно выходит на гавань, и свет падает на мольберт, установленный чуть смещенно от центра, чтобы правша мог работать, не закрывая холст тенью. На прикроватном столике стоит банка с надписью «масло льняного семени», жестяная коробка с кистями, рассортированными по ширине, мастихины, тряпки, которые выглядят новыми, потому что кто-то понимал, что для таких людей, как я, важно, используется ли тряпка как реквизит или как инструмент. На комоде: керамическая чаша для ключей или других мелочей. В воздухе витает запах кедра и свежего льна, означающий, что эти простыни недавно постирали и высушили в помещении, а не на веревке.
На прикроватной тумбочке лежит белый конверт, ничем не украшенный, кроме моего имени, написанного почерком, который я видела только в экранной подписи. Я не снимаю пальто и иду к нему.
— Пожалуйста, дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится, — говорит консьерж, произнося последние слова перед тем, как люди остаются одни в комнатах, где стены обращают на себя внимание. — Я всего в нескольких шагах по коридору, — он закрывает дверь и уходит.
Лила добралась до середины ковра и медленно поворачивается в свете, словно снимает видео своей кожей.
— Рори, — говорит она. — В твоей спальне мольберт. Это… безумие. А еще у меня в комнате есть шезлонг. Я, наверное, никогда оттуда не выберусь.
— У тебя получится, — автоматически отвечаю я.
— Если только на перекус, — хихикает она, направляясь в ванную. Возвращается с широко раскрытыми глазами. — Двойная раковина. Полотенца невероятные. В ванной есть что-то вроде тропического душа. Халат. И тапочки. И крошечный швейный набор, как будто мы дебютантки, которых могут попросить подшить подол.
— Пожалуйста, не говори «дебютантка», — простонала я.
Она игнорирует меня и плюхается на изножье моей кровати, как подросток. Телефон уже у нее в руке, по привычке. Она открывает камеру, а затем так быстро закрывает ее, что роняет телефон на одеяло, словно обожглась.
— Так, — говорит она, щеки розовеют. — Конфиденциально. Я буду относиться к этому слову как к божеству и не буду его злить.
— Хороший план, — говорю я. Ладони потеют, хотя не жарко. Я беру конверт рукавом, потому что не хочу оставить на нем отпечаток ладони и сразу же начинаю жалеть себя за то, что контролирую отпечатки в комнате, где их зафиксируют независимо от того, оставлю я их или нет.
Почерк Кассиана аккуратнее, чем может себе позволить человек, занимающийся чрезвычайными ситуациями.
Добро пожаловать.
Творите свободно.
Здесь вы в безопасности.
К.
Ниже строки написаны более мелким шрифтом.
P. S. Ужинайте, когда захотите.
В саду тихо после четырех.
Слова короткие. Но они слишком объемные. Они выглядят как обещание и читаются как угроза, если умеешь читать.
У меня перехватывает дыхание, и я ненавижу это. Лайла наклоняется ко мне.
— Фу, — говорит она, хватая бумагу и поворачивая ее так, чтобы свет падал на чернила. — Ну, конечно, у него идеальный почерк. Наверное, списки покупок он пишет, как проповедь. Какая наглость у этого человека. «Здесь вы в безопасности». От кого, сэр?
— От самой себя, — говорю я, не успев сдержаться. Эта фраза обрушивается на нас с силой, несоизмеримой с количеством слогов.
Взгляд Лайлы смягчается. Она осторожно кладет записку на место.
— Итак, — говорит она. — Составь план. Кивай, улыбайся, ничего не выдавай, чего не хотела бы. Мы задаем скучные вопросы, как это делают плохие стажеры, чтобы они нас недооценили. Мы видим дом, а не представление.
— Разведка, — говорю я, потому что, называя вещи своими именами, мы не позволяем им присваивать имена нам. — Мы не гости. Мы не клиенты. Мы не жители. Мы всего лишь пара глаз и ручка.