Страница 46 из 133
Я представляю себе эту сцену без прикрас, потому что моему воображению нужны картинки, чтобы выдержать целый день: Келлан подъезжает к обочине у штаб-квартиры Фонда Уорда в самый подходящий момент, чтобы выглядеть совершенно нерасчетливо. Она выходит, рядом с ней Лайла в туфлях на удобных каблуках, на которых можно бегать, и с сумкой, из которой можно вытащить нож или помаду, в зависимости от того, кем она должна быть. Ее кузен-юрист Матео будет отпускать острые шутки, пока юристы не вспомнят, что они млекопитающие. Мы подпишем. Мы встанем. Я провожу их до лифта, но не пойду за ними внутрь; Мара пойдет. Я воспользуюсь служебным лифтом и встану наверху лестничного пролета, чтобы я мог услышать, если что-то пойдет не так. Келлан подъедет на машине, и я сяду последним, не потому что я галантен, а потому что я точно знаю, что значит для тела, когда мужчина запирает тебя внутри. В доме я не позволю двери закрыться за нами без щели, достаточно большой. Я буду стоять в коридоре и позволю Норе провести ее по комнате, которая не рассказывает никакой истории, но демонстрирует каждую деталь конструкции. И пока все это происходит, та часть меня, которая живет в режиме чрезвычайной ситуации, будет считать, сколько времени ей понадобится, чтобы расслабить плечи, когда она поймет, что за ней никто не идет в пределах досягаемости.
Это процесс. И, неизбежно, это ещё и обладание. Я не буду притворяться, что это не так. Моя мать с раннего возраста учила меня, что ложь, основанная на доброте, гниет. Правда, основанная на контроле, работает до тех пор, пока ты расплачиваешься за это кровью.
Я поднимаюсь на лифте. Виски, похоже, потерял терпение. Я беру его в руки, чувствую вес и снова ставлю.
По причинам, которые мне не нужно объяснять, я открываю нижний ящик и достаю старую фотографию моей матери, которая стоит перед дверью приюта, скрестив руки, потому что она никогда не знала, что с ними делать, когда ей говорили стоять неподвижно. Фотография сделана в тот день, который мы считали хорошим, потому что никто не пролил кровь на плитку. Ее глаза усталые. Рот сжат. Она позволила фотографу сделать снимок, потому что фонд, финансирующий приют, хотел, чтобы доноры видели лицо, а не строку в списке пожертвований. Она ненавидела слово «видимость». Она также знала, что это помогает поддерживать работу приюта. Я кладу фотографию рядом с ручкой и оставляю ее лицевой стороной вверх, потому что хочу помнить, что комнаты значат больше, чем фотографии. Женщина умерла, потому что мужчина знал о существовании двери и решил ее открыть. Я не собираюсь повторять этот урок, имея на нем имя Авроры.
В комнате тишина замирает, как грудь задерживает дыхание на пике счета. Кровать, мольберт, ваза для мелочей. Я снова прикладываю ладони к матрасу, не потому что ощущения изменились, а потому что прикосновение что-то записывает в той части моего мозга, до которого бумага не дотянется. Льняное постельное белье отвечает мне тем же. Дом, построенный для выполнения своей функции, становится своего рода пациентом. К нему прикасаются руками, чтобы услышать шепот. Этот дом стабилен.
— Добро пожаловать домой, — говорю я в пустоту, не потому что верю, что это ее дом, и не потому что хочу, чтобы это было так. А потому что хочу, чтобы комната услышала, для чего она предназначена. Есть разница между клеткой и убежищем. Разница в том, что происходит с дыханием тела, когда дверь закрывается.
Она хочет получить ответы. Я предоставлю ей возможность погрузиться в эту тему.
Я стою там, пока дождь не стихнет, и свет на востоке не решит, что утру пора наступить. Я выхожу из комнаты, заперев дверь, с осознанием того, что каждый мой выбор сегодня будет иметь значение завтра. Это единственный способ, которым я умею сдерживать обещания: не произнося их вслух, а создавать места, где они смогут сохраниться.
Глава 19 – Аврора
Машина замедляется на вершине подъема, и у меня аж сердце сжимается, хотя мы едем недостаточно быстро, чтобы это происходило.
Согнутые ветром сосны обрамляют дорогу, словно шеренга солдат, научившихся сдаваться, а не ломаться. Кованые ворота выше, чем человек может себе представить. Кто-то решил, что изогнутые инициалы посередине сделают их не столько предупреждением, сколько гербом. Буквы ничуть не смягчают облик ворот. Маленький черный дисплей на каменном столбе мигает один раз, и ворота бесшумно распахиваются.
Лайла, как ребенок, прижимает обе руки к окну.
— Рори, — выдыхает она, запотевая стекло. — Это безумие. Это как в фильме, где главная героиня наконец-то получает по заслугам.
Я выдавливаю из себя улыбку.
— Надеюсь, это не ужасы.
Она смеется, ничуть не смущаясь. Смех словно маленький теплый комочек, который то успокаивает, то отвлекает в самый неподходящий момент. Я прижимаю ладони к коленям под пальто, чтобы они не скользили. Обтянутые кожей сиденья создают ощущение комфорта в новой машине, которое никогда не возникает у таких людей, как мы. Водитель, Келлан, смотрит на дорогу с той особой внимательностью, которая присуща опытным водителям.
Пока мы проезжаем, мои глаза делают то, что всегда делали: быстро составляют карту и продолжают заполнять ее по мере продвижения. Трава подстрижена до маниакальной однородности, но возле живой изгороди есть две полосы, где вчера колеса проложили колею. Фонари вдоль подъездной дорожки выглядят старинными, но винты новые, а на каждом втором столбе у основания латунный воротник чуть шире, чем того требует стиль. Камеры расположены низко, в металле, а не наверху, где кто-нибудь мог бы их заметить и почувствовать, что за ними наблюдают. Хорошая охрана ненавидит, когда ее видят. Одинокий черный внедорожник притаился за тисовой изгородью рядом с боковой дорожкой, повернув хвост к выезду, как будто тот, кто его припарковал, хотел беспрепятственно промчаться вперед.
Лайла резко поворачивается, чтобы посмотреть на закрывающиеся за нами ворота, и уже мысленно придумывает подпись.
— Я знаю, что они запретили публикации, но можно я хотя бы сниму видео для себя…
— Нет, — говорю я сначала мягко, чтобы она не ощетинилась, а затем тверже, когда она начинает дуться. — Даже для себя. Они четко дали понять. Никаких фотографий или тем более публикаций. Не здесь.
Она вздыхает и с грохотом, словно бросая помаду, бумажник и выражая негодование, запихивает телефон в сумку.
— Ладно. Просто воспользуюсь глазами и своим огромным, удостоенным наград мозгом.
— Сделай это, — говорю я. — И держи его в беззвучном режиме.
Подъездная дорожка извивается, деревья расступаются, и появляется дом. Да, он викторианский, но не из тех, что украшены остроконечными крышами и башнями с зубчатыми стенами. Тот, кто его реставрировал, уважал его величие. Обрыв возвышается над гаванью ровно настолько, чтобы дом ощущался как смотровая площадка, но при этом не был подвержен ударам молнии. Белая отделка на фоне шиферной крыши. Веранда, опоясывающая фасад и боковые стены. Стекло в верхних окнах имеет тот легкий, характерный для старых домов, волнообразный изгиб, благодаря которому все вокруг выглядит так, словно дышит. Небо бледно-голубое, но, если долго всматриваться, оно станет белым. Чайка рассекает пейзаж и поворачивает навстречу ветру, словно знает этот воздух лучше нас.
Келлан медленно проходит последний поворот, позволяя шинам шуршать по гравию. Он останавливается перед крыльцом. Входная дверь открывается изнутри, прежде чем он успевает дотянуться до ручки. Такой момент — не волшебство. Это человек за дверью, наблюдающий за маленьким квадратиком на экране.
Высокий мужчина в сером костюме входит в затененный вестибюль, где крыльцо переходит в холл. Не дворецкий. Консьерж вполне подходит на эту роль: вежливое лицо, которое не хочет, чтобы вы думали о том, кто еще находится внутри. Он выходит вперед, когда Келлан открывает заднюю дверь автомобиля.