Страница 45 из 133
— Она согласилась, — говорю я. — С условиями. Мы одобрили. Встреча в десять утра. Я хочу, чтобы к рассвету Лайлу тщательно проверили — ее телефоны, социальные сети, привычки. Она и подруга, и свидетельница. Мы будем относиться к ней и как к подруге, и как к свидетельнице.
— Занимаемся этим, — говорит он. — У Гомес есть двоюродный брат, юрист; он в заявке. Он испытывает инстинктивную неприязнь к подписям богатых людей. Мы обезоружим его вежливостью и кофе.
— Хорошо, — говорю я. — Джона?
— Идет работа по мягкой изоляции, — говорит Рейд. — Мы предложили ему краткосрочный контракт в Филадельфии на строительство больничного крыла. Размер стен, быстрая реализация, хорошие деньги. Он считает, что это шанс сделать что-то действительно важное. Так и есть. Он уезжает в полдень на осмотр объекта и получает чек на руки.
— Держите это в секрете, — говорю я. — Никаких жестких мер. Никаких угроз. Он не представляет проблемы, если только кто-то не решит, что он ею должен стать. Он останется историей о фреске, а не сноской в деле.
— А водитель? — спрашивает Рейд.
— Келлан, — говорю я. — Он единственный, кто может, не моргнув глазом, превратить машину в свою собственную комнату. Маршрут вдоль гавани. Сегодня никаких мостов. Никаких тоннелей. Я хочу, чтобы у нее был горизонт на периферии, а не бетон перед носом.
— Мы поддерживаем чистоту на экспериментальной площадке? — спрашивает Рейд, и он это знает, но ему нужно это услышать, потому что он так же, как и я, заботится о линиях разметки, просто они другие.
— Никаких клиентов, — говорю я. — Нора и Селия — в качестве сопровождающих. Они создают атмосферу теплоты, не будучи при этом слишком откровенными. Они не превратят тур в рассказы. Мне не нужны истории. Мне нужна структура. Камеры там, где мы их всегда держим, но если я увижу хоть одну, значит, она не на своем месте.
Он колеблется.
— Вы превращаете погружение в окружающую среду, — говорит он. — Будьте осторожны. Она это почувствует. Такие люди, как она, чувствуют кураторство как дым.
— Пусть она почувствует запах, — говорю я. — Пусть она посмотрит, как мы несем спички и ничего не поджигаем. Это важно.
— Вы все время твердите, что это не похищение, — говорит он, не обвиняя, а просто отмечая.
— Нет, — говорю я. — Если она скажет мне остановиться, я остановлюсь. Если она скажет мне отступить, я отступлю. Я не хочу приковывать ее к кровати. Я хочу, чтобы она поняла, какие у меня барьеры.
— Вы хотите, чтобы она была внутри ваших стен, — говорит он. Он не ждет отказа. — Увидимся в девять тридцать.
Линия обрывается. Дождь не прекращается.
Я беру книгу и встаю, потому что сидение пробуждает своего рода фантазии, которые я не подпитываю, когда мне нужно принимать решения, имеющие значение при дневном свете. Двери частного лифта открываются в тихий коридор, отделяющий пентхаус от дома. Одно здание. Разный воздух. В пентхаусе пахнет кедром и бумагой. В доме пахнет свежезастеленными кроватями и воздухом, которому было велено оставаться чистым.
Вестибюль Дома для резидентов – это результат тщательного проектирования: специально сохранена оригинальная викторианская архитектура, выбрана краска, которая зимой выглядит теплой, а летом – прохладной. Персонал знает, как избежать ощущения больницы и превратить его в отель. Моя сторона, отвечающая за дизайн пространств, всегда все измеряет – углы, линии обзора, места, где мог бы спрятаться человек, затаивший обиду. А та часть меня, которая выросла в приюте, всегда прислушивается к голосу женщины, решающей, принадлежит ли ей та или иная комната.
Сначала я прохожу через кухонное крыло. Симона стоит у кухонного острова с разделочной доской и записывает на магнитной доске крошечными, точными буквами следующие сорок восемь часов. Она управляет Домом, не давая Дому понять, что она им управляет.
— Вы пришли рано, — говорит она, подвигая по деревянной полке небольшую свежую выпечку, словно извиняясь за задержку. — К обеду мы пополним запасы. Нора говорит, что в кабинете терапии слишком сильно пахнет краской, а она хочет, чтобы она пахло деревьями. Я сказала ей открыть окно, а потом вспомнила, что дождь не всегда означает, что на улице что - то есть.
— Она права. Уберите краску. Проветрите помещение. А в гостевом крыле — Восточном, в комнате номер 3 — никаких ароматизаторов. Никаких свечей. Никакой спрятанной лаванды. Я не хочу, чтобы она подумала, что мы пытаемся заставить ее уснуть.
— Потому что это так, — с улыбкой обвиняет Симона.
— Потому что это было бы манипуляцией, — говорю я. — Мы будем манипулировать более изощренными способами.
Она улыбается, не показывая зубов.
— Простыни новые. Замки выглядят как украшения. Камеры в коридоре работают штатно, а в комнатах — нет. Вам стоит проверить вид с мольберта. Он немного смещен от центра; окно сдвигается влево. Я предложила это исправить. Селия сказала, чтобы я позволила художнице исправить это самой. Она говорит, что им нравится передвигать мебель, когда мы думаем, что они этого делать не будут.
— Пусть она переставляет вещи сама.
Коридор, ведущий в гостевое крыло, достаточно широк, чтобы два человека могли идти рядом, не касаясь друг друга. Пол один раз скрипит там, где доска не была уложена идеально ровно. Домам нужен свой собственный звук. Если его убрать, то невозможно услышать, когда что-то не так.
Я останавливаюсь у небольшой комнаты для арт-терапии, которая сегодня не используется по назначению. Мы немного смягчили обстановку: тележка с кистями, бумага, сложенная в лотки, краски с этикетками, расположенными в одном направлении. Медицинский отсек за ней имеет дверь, похожую на библиотечный шкаф. Фурнитура выполнена в стиле ар-деко, она великолепна, но бесполезна, если не знаешь, куда нажимать. Она запирается снаружи с помощью скрытого считывателя; изнутри — как любая другая комната, потому что люди не любят спать в комнатах, которые предупреждают о том, что они заперты.
Важные камеры расположены в углах, где сходятся два куска лепнины. Можно жить в такой комнате и никогда их не видеть. Я же не могу их не видеть; мой глаз натренирован их находить. Мелкие ошибки, которые другие люди называют безопасностью. Мы не записываем в спальнях. Мы записываем в коридорах. Мы записываем на входах. Можно говорить себе тысячу вещей об этике, и все равно нужны данные, когда что-то ломается.
Восточное крыло, комната номер 3. Дверь открывается на петлях, которые не скрипят. Кровать заправлена туго — простыни натянуты. Симона выбрала льняное полотно, потому что оно шуршит. Из окна открывается вид на воду у кромки гавани, журавли словно наброски на фоне того, что в этом городе считается небом. Мольберт стоит под углом к стеклу, поэтому свет падает ровно утром и умеренно днем. На небольшом прикроватном столике лежит стопка плотной бумаги, керамическая чашка для кистей, баночка с надписью «Масло льняного семени» и янтарным отблеском. На комоде, а не на тумбочке, стоит миска, в которой ничего нет, потому что люди любят класть мелкие вещи, когда не доверяют карману.
Я пересекаю комнату. Моя рука тянется к матрасу. Этот матрас лежит под ладонями, плотный и упругий. Мои руки надавливают, и я чувствую в своем теле мысль, от которой я больше не хочу отшатываться.
Она будет здесь, потому что я построил коридор, по которому она сможет пройти, не опасаясь слежки, потому что она попросила дверь, и я ей ее дал, потому что она думает, что пришла за ответами, и я намерен показать ей, как выглядят ответы в реальных комнатах.
Прилив жара наступает быстро и уходит медленнее. Я не притворяюсь, что это просто адреналин. Я позволяю ему пройти сквозь меня и выйти наружу, потому что если я запру его внутри, он позже вырвется наружу, и я не смогу себе этого позволить.