Страница 43 из 133
— Первое его разозлит. — Я ухмыляюсь, потому что, произнеся это прямо, я не облекаю предложение в пугающую форму.
— Меня радует первое, — говорит она. — А это сейчас для нас в приоритете. — Она легонько толкает меня бедром, с той осторожностью, с какой проверяют кости, получившие ушибы, но не переломы. — Давай, вперед!
Я перечитываю текст дважды. Я исправила некоторые орфографические ошибки, потому что, если уж вы собираетесь затевать войну, вы должны сделать это с правильной пунктуацией. Я навожу курсор на "Отправить".
Если мне суждено быть заключенной, то хотя бы камеру я выберу сама. Эта мысль приходит незваным гостем и застревает в голове. Мне она не нравится. Но и не настолько ненавистна, чтобы игнорировать. Выбор — это как кислород. На корабле можно дышать, даже если его построил кто-то другой.
Я нажимаю «Отправить» прежде, чем успеваю себя отговорить.
Звук одновременно и слишком громкий и недостаточно громкий. Я представляю, как письмо падает в чей-то почтовый ящик, как монетка в стакан: все смотрят, а кто-то делает вид, что не замечает.
— Хорошая девочка, — специально говорит Лайла самым снисходительным тоном, чтобы я рассмеялась, а не поперхнулась. — Теперь составим список.
— Уже начала, — говорю я, перелистывая блокнот на страницу, на которой написала пункты вчера вечером, когда адреналин наконец-то пришел в норму. Я показываю ей: Проверить гранты на лечение в клиниках Уорда → поставщики → умные замки. Позвонить Ние. Обратить внимание на четыре квартала, источающие запах кедра.
— Из тебя получится очень опасная старуха, — говорит она с восторгом. — Хорошо. Логистика. Одежда, в которой проще тебя обыскать. Сумка с немного заедающей молнией, чтобы мужчины смущались и останавливались. Закуски, потому что ты забудешь поесть. Ручки, потому что, если тебе дадут неработающую шариковую ручку, я устрою переворот.
— Ты не устроишь переворот, — говорю я. — Ты устраиваешь меня.
— Это взаимно, милая, — говорит она. Она запинается, затем осторожно произносит последнюю часть. — И еще он.
Я понимаю, что она имеет в виду, потому что, не называя его имени, мы держим его в коробке, достаточно большой, чтобы его вместить.
— Я не впущу его в комнату наедине со мной, — говорю я. — Только при условии, что там будут часы, выход и твоя нога, стоящая на пороге.
— Хорошо. — Она указывает на холст, который я натянула вчера вечером, и видит дверной проем с негативным пространством в форме ладони. — И еще, если ты будешь рисовать его снова, тебе придется разрешить мне дать название картине. Я думаю, «Мужчина, которого прервали».
— Убирайся, — говорю я, ухмыляясь, несмотря на боль между глаз. — Иди, сделай свои звонки. Очаруй адвоката. Угрожай сенатору своими бровями. Мне нужно двадцать минут, чтобы побыть наедине с той частью меня, которая все еще хочет вздремнуть на полу и проснуться в мире без фундаментальных основ.
Она отдает мне честь двумя пальцами и целует воздух, как мультяшный бандит.
— Я вернусь через тридцать минут с едой и кузеном, который обожает аббревиатуры. Напиши мне, если он ответит чем-нибудь, кроме «да, мэм». Если ответит «мэм», пришли мне его адрес, чтобы я могла забросать его окно яйцами.
Дверь за ней закрывается с мягким глухим стуком дерева. Студия выдыхает. Я тоже, но медленнее. Я беру свой кофе и делаю глоток – он уже остыл и стал водянистым, но все еще помогает. Я ставлю кружку рядом с приглашением. Печать смотрит на меня, как глаз. Я отвожу взгляд первой.
Мой телефон вибрирует. Рефлекс говорит: «Джона». Надежда поднимается по моему горлу, как кошка с выпущенными когтями. Это уведомление из календаря в галерее: нажмите «Продолжить». Моя надежда спрыгивает вниз от смущения и делает вид, что ее никогда и не было. Я все равно пишу Джоне.
Я: Ты жив? Мы с Лайлой замышляем преступления, для которых нужен художник-монументалист. Моргни дважды, если с тобой все в порядке.
Никаких точек. Сообщение лежит, как монетка на столе, к которой никто не прикасается. Я нахожу его последнее местоположение в нашем чате — метку, которую он оставил три дня назад в закусочной в Ред-Хуке с подписью: «нашел блинчик, который на вкус как облако». Бесполезно и в точности как он сам.
Я принимаю душ и смываю с себя все, что связано со студией, оставляя запах кедровой библиотеки в сливе. Надеваю джинсы, которые выглядят так, будто я не зря за них заплатила, и черную майку под пиджаком, который Лайла для меня оставила, потому что он хорошо сидит на плечах, не создавая ощущения неестественности. Я не крашу лицо, как маску. Я скрываю следы вчерашней войны небольшим количеством консилера, а остальное оставляю как есть.
К тому моменту, когда Лайла врывается обратно, неся бумажный пакет, пахнущий жареной едой, и хмурого мужчину с мягким портфелем, мое сердцебиение начинает биться как у человека, а не как у пойманной птицы.
— Это Матео, — объявляет она, ставя сумку на стол и сажая мужчину на стул, где обычно лежит моя сумка. — Он мой двоюродный брат, а это значит, что он любит меня больше, чем тебя. Он прочитал твой контракт и нахмурился, увидев третий пункт, от которого можно было бы засохнуть плющом. Матео, это тот художник, которого мы ведем через лабиринт из живой изгороди.
Матео протягивает мне руку, которую я могу принять или проигнорировать. Я принимаю ее, потому что рука — доказательство доброй воли. Его хватка осторожна; в его глазах — взгляд человека, повидавшего и человеческие законы, и семейные сплетни.
— Предложенное вами дополнение вызовет у них зуд, — говорит он без предисловия. — Хорошо. Если они откажутся, значит, лгут о сотрудничестве. Если примут, попытаются обойти это. Мы закроем дыры.
— Ты говоришь так, что нам по душе то, к чему ты клонишь, — говорю я.
Он пожимает плечами.
— Мне больше нечем заняться, кроме как мешать фонду трактовать по-своему «разумность», когда им вздумается. Кроме того, Лайла пригрозила опубликовать детскую фотографию, которую я бы предпочел оставить в тайне.
— Ту, на которой он очень маленький, совершенно голый и очень зол из-за праздничной шляпы, — добавляет Лайла. — Не испытывай мое терпение.
— Спасибо, — говорю я, потому что, что бы ни случилось сегодня, по крайней мере, в комнате будет человек, который заколет предложение, если оно попытается меня ограбить.
Мы едим, словно тактики, изучающие карту. Лайла разрывает жареный кусок пополам и сует один мне в руку.
— Ты бледная, — говорит она. — Белок.
— Масло, — поправляет Матео. Он листает распечатанную копию соглашения о неразглашении, которая, похоже, хранилась у него в памяти еще со времен юридической школы. — Если они один раз скажут, что фотографировать нельзя, кивни. Если это скажут дважды, спроси почему. Если скажут трижды, уходи. Трижды — значит, они не успели что-то спрятать, и не хотят, чтобы ты таскала в своей сумке следы их халатности.
— Мы никуда не уйдем, — говорит Лила. — Мы будем вести себя как в банке. Зашли. Вышли. Улыбаемся камерам снаружи. Плюем в те, что внутри, когда никто не видит.
— Игра началась, — шепчу я.
Я снова делаю вдох и возвращаю городу его воздух.
— Твой ход, мистер Уорд, — шепчу я себе под нос, говорю я себе под нос, так вы даете понять, что знаете, что делаете, даже если комната принадлежит человеку, который думает, что знает ее лучше.
Глава 18 – Кассиан
В пентхаусе — сплошная мягкая тень и один теплый островок света: настольная лампа направлена вниз, так что остальная часть комнаты кажется отступающей назад. Ее электронное письмо лежит открытым, словно пульс, под стеклом планшета: