Страница 41 из 133
Следующая мысль, которой я не делюсь ни с кем другим: я хочу, чтобы она была внутри, потому что часть меня хочет контролировать не только то, кто ее видит, но и то, что видит она, когда дышит, сколько спит, и какая часть ее научится расслабляться, когда поймет, что стены, которые я построил, — это не ловушки. Я хочу наблюдать за ее телом в коридоре, где она не выступает, и видеть, что происходит, когда она не может притворяться, что ее не затрагивает порядок. Это не клиническая психология. Это не чисто сексуальная психология. Это одержимость, облеченная в форму защиты, потому что именно так я научился желать.
Я закрываю глаза и позволяю этим признаниям пройти сквозь меня и вернуться обратно, потому что, если я не признаю их, они спрячутся под более приятными словами и только ухудшат мое состояние.
Я больше не буду притворяться, что стекло — это проявление заботы. Это дистанция с чистой совестью. Дистанция не отпугивает волков. Отпугивают замки. Отпугивает близость. Отпугивает занятость. Отпугивает присутствие. Я строил сооружения, чтобы эти вещи работали. Я собираюсь поместить ее внутрь одного из них.
Я прижимаю лоб к прохладному стеклу, позволяя ему немного нагреться, что мне не нужно, и говорю в комнате, которая слушает лучше, чем люди.
— Ты хотела получить ответы, — говорю я. — Я тебе их предоставлю.
Гавань не отвечает. Здание задерживает мои слова, как больничная палата задерживает дыхание во время реанимационных мероприятий, а затем отпускает их, потому что именно воздух не позволяет комнатам превратиться в мавзолеи.
— Больше никаких наблюдений из-за стекла, — шепчу я, это обещание короткое и окончательное. — В следующий раз ты почувствуешь стены.
Глава 17 – Аврора
Дождь прекращается, словно кто-то выключил кран, но забыл отжать облака. Остается лишь тонкий зимний свет, который делает все вокруг естественным: неровные следы от щетки на моем столе, бирюзовое пятно на полу, которое я поклялась отмыть на прошлой неделе, облупившийся эмалевый ободок моей кружки. В студии пахнет прошлой ночью, словно призрак дыма, я не могу понять, в моих волосах он или в моей голове, потому что я постоянно прокручиваю в голове тот момент, когда позволила ему прикоснуться ко мне.
Я стою над конвертом и не прикасаюсь к нему. Кофе остывает у меня в руке, пока кружка не становится липкой. На печати черными буквами написано «Конфиденциально – Фонд Уорда», что означает бизнес, а не романтику. Мой ноутбук все еще открыт после утренней рутины, поисковая строка полна информации о Фонде Уорда, которая никак не хочет раскрываться: местоположения приютов, пилотные проекты, планировка дома для проживания, Мара Патель, проверка безопасности, а не творческий контроль. На экране — чистая страница для прессы, все улыбаются и пишут «влияние на сообщество», никаких острых углов, за которые можно зацепиться.
Мой телефон лежит экраном вниз на краю стола. Вокруг — сплошные игнорируемые вибрации: ночные сообщения Лайлы типа «Ты не спишь?», которые в итоге превратились в «неважно», «спать в два часа ночи», фотографию платья, которое, по ее словам, «идеально подходит для встреч, где нужно подписывать документы перед камерами, делая вид, что их нет». Переписка с Джоной вчера днем резко оборвалась. Что-то случилось. Возможно, он ненадолго уехал. Его отсутствие разрежает воздух. Мне все время хочется найти для него хороший повод, чтобы он превратил это в историю. Обычно он — как потоп. А теперь — как колодец, дна которого не видно.
Конверт ждет. Я достаю шпатель из банки, вытираю тряпкой следы вчерашней краски и просовываю лезвие под клапан. Бумага чисто расходится со звуком, который всегда напоминает мне о маленьких карманах пальто, которые рвутся, когда их переполняют; о чем-то маленьком и личном, что пытаются вместить слишком много.
Плотная бумага кремового цвета легко ложится мне в руку. Письмо лежит на чем-то более толстом. Печать Уорда ощущается выпуклой и прохладной под большим пальцем. Шрифт такой, какой используют дизайнеры, когда им нужен спонсор, чтобы почувствовать себя умными.
Уважаемая г-жа Хейл,
От имени Фонда Уорда… поздравления / почетный отбор / пилотная программа / эксклюзивная, конфиденциальная резиденция для художников на территории приюта / «глубокая этическая значимость» вашей работы.
Эти предложения звучат как слова людей, которые знают, куда идут, и предполагают, что вы пойдете с ними в ногу.
Я переворачиваю на вторую страницу. Условия приглашения. Формулировка соответствует обещаниям Мары: «Проверка безопасности не должна представлять собой творческий контроль» — это один абзац, который читается как проявление милосердия. Три строки ниже, «конфиденциальная ознакомительная экскурсия», выглядит как многозначное предложение: «Мы организуем частный транспорт Фонда для осмотра объекта на следующей неделе; в связи с протоколами безопасности пострадавших, мы просим вас воздержаться от публичного разглашения этой информации до получения разрешения». За этим скрывается соглашение о неразглашении, более тонкое, чем вчерашний контракт, и более четкое там, где это важно — никаких описаний помещения, никаких упоминаний оперативных деталей, никаких идентификаторов — что является более чистым способом сказать, что вы можете увидеть, но не показать.
Из-за плотной бумаги он ощущается как ценный приз. Запах чернил — как вызов. Я все равно расправляю лист на столе, потому что читать, когда он сгибается в руках, мне невыносимо.
Мой желудок втянулся так же, как и тогда, когда социальные работники называли «домашний визит» чем-то вроде угощения. Сокращение, которое говорит о том, что тело знает раньше, чем мозг принимает решение. Я вижу свое отражение на затемненном экране ноутбука: волосы, собранные в пучок, который я сделала, не глядя, толстовка с рисунком, который Лайла называет «модой, если ее не стирать», глаза, как будто я не спала, что, в общем-то, правда. Морщинка на губах, которая говорит о том, что я не буду вежлива, потому что пришел документ с моим именем, вытисненным на бумаге.
Я на секунду кладу письмо обратно в конверт, потому что хочу, чтобы оно не было на виду, но заставляю себя снова его вынуть. Выход есть. Я провожу большим пальцем по тиснению, словно слепой, познающий мир, к которому я не хочу принадлежать. Личный автомобиль. Конфиденциальный сайт. Эскорт. Экскурсия по комнате, которую он контролирует. Та часть его, которая польщена, может идти сидеть в углу, пока не научится хорошим манерам.
Замок на входной двери бодро щелкает, что бывает только у двух человек, и Лайла входит, словно заплатила за свет. Она не стучит. Запасной ключ блестит на ее цепочке и говорит о том, что прощение можно купить, принеся кофе и плохие идеи.
— О боже мой, о боже мой, о боже мой, — поет она так, словно чувствует запах хорошей бумаги, как акула чувствует каплю крови. — Ты открыла? Конечно, открыла. Почему твои глаза смотрят так, будто ты прочитала условия и положения, а теперь тебе нужен сон? Дай мне. — Она целует воздух возле моей щеки и направляется к столу.
— Границы, — говорю я, потому что этого требует ритуал, и отхожу в сторону. Она выхватывает приглашение из-под моей руки, как птица-мать, крадущая хлебную крошку у птенца, который еще не знает, что это.
— Конфиденциальный эксклюзивный пилотный проект, — читает она, широко раскрыв глаза. — Они это сделали. Они действительно это делают. Рори, это… это… — У нее заканчиваются прилагательные, и она издает визг, от которого у меня кружится голова.
— Серьезно, — говорю я.
— Значительно, — повторяет она. — В смысле, прямо очень. Значительно, как три нуля. Как будто ты становишься тем человеком, которого другие артисты с любовью проклинают, притворяясь, что не ненавидят твой огромный успех.