Страница 40 из 133
— Я не сплю, — говорю я. Позвони мне, когда возведут строительные леса.
Он отключается. Линия обрывается, чего никогда не бывает с городом. Я прокручиваю до файла протокола и открываю его. Формулировка осторожна: Фонд может, по взаимному согласию пригласить Художника наблюдать за рабочим процессом в условиях строгой конфиденциальности с единственной целью – информирования о мерах безопасности и предотвращения непреднамеренных рисков, связанных с художественным творчеством. Юристы пишут так, потому что это отвлекает людей от размышлений о помещении. Я удаляю три предложения и пишу слова, которые звучат так, как они есть: Мы следим за соблюдением правил внутри компании, обеспечивая безопасность снаружи. Если вы нарушаете правила, вы можете уйти. Я привожу более официальную версию, позволяющую юристам увидеть суть.
Я открываю приложение под названием «Подготовка к туру». Это сценарий того, как провести человека по месту, где мы храним секреты, не раскрывая им ничего, что они могли бы использовать позже. Мы еще не применяли его к художникам. Я намерен использовать это как инструмент.
Я продолжаю работать по протоколу, как хирург работает по определенной схеме, потому что именно процедура спасает, когда разум подводит. Я добавляю страницу с соглашением о неразглашении в начало пакета, переписываю первый абзац так, чтобы он звучал не как приказ, а как приглашение, потому что она дочитает до конца, если не бросит его мне в лицо после первых двух строк. Я добавляю строку, которой не было в полдень: «Вы сохраняете за собой право прекратить экскурсию в любое время». Эта строка не для нее. Она для меня. Это рычаг, который я вижу, но не могу дернуть.
Моя медицинская суть разделяет план на необходимое и необязательное. Необходимое: поместить ее в контролируемое убежище, прежде чем она найдет способ проникнуть в настоящее. Показать ей достаточно, чтобы она поняла, к чему приводит неосторожный выбор людей, которые не имели возможности сделать выбор в первый раз. Изменить ее мнение, используя наш язык: проверка безопасности, оперативное планирование, координация ситуации. Необязательное: держать ее в машине тридцать минут, пока она сидит напротив меня в одиночестве. Наблюдать за тем, как ее тело реагирует на коридор, который не ведет себя вызывающе, а просто функционирует. Посадить ее на стул в нашей приемной и посмотреть, сможет ли она сидеть, сама того не желая. Почувствовать ее сопротивление и найти доказательства того, что она жива и что то, что я делаю, это одолжение.
Я отодвигаю этот список. Но он возвращается.
Мои руки помнят ту ночь, когда все изменилось. В приюте пахло чаем, отбеливателем и кровью. Моя мать, которая сейчас меньше меня ростом, сказала женщине по имени Лена, что мы можем обеспечить ей безопасность, потому что у закона есть форма, а у нас есть дверь. В ту ночь дверь была ничем. Мужчина просунул в нее ногу, и мы поняли, что дверь — это ничто, если ты не знаешь, как ее удержать. Я удерживал дверь, пока моя мать звонила по номеру, который не отвечал достаточно долго. Я считал, когда считать было более чем бесполезно. Я наблюдал, как комната говорила правду: если ты не контролируешь контекст, ничто из того, что ты говоришь, не имеет значения.
Такова история каждого моего решения в подобных помещениях. Это не столько оправдание, сколько набор жизненно важных показателей. Они меняются не потому, что я этого хочу, а потому, что я решаю вмешаться или нет.
Я звоню Маре и включаю громкую связь, потому что не хочу ничего держать в руках во время этого разговора.
— Вы звоните посреди ночи, — говорит она, прежде чем поздороваться. — Либо кто-то истек кровью на полу, либо вы хотите сделать что-то, что, как вы знаете, я вам посоветую не делать.
— Ни то, ни другое, — говорю я. — Я хочу пригласить Хейл на экскурсию. Завтра.
Меня встречает тишина. Затем раздается тихий смех, в котором нет ни капли юмора.
— Убежище, — говорит она, убеждаясь, что мы называем одно и то же.
— Пилотный проект. — Я выбираю фразу, которая ей подойдет. — Мы придерживаемся чистоты и универсальности. Мы держим это под соглашением о неразглашении. Мы называем это частью резидентуры. Это обеспечивает нам ясность и послушание.
— Я знала, что ты скажешь это слово, — вздыхает она. — Надеялась, ты не будешь поддаваться, как мужчина, пытающийся вызвать реакцию.
— Дело не в ней, — говорю я. — Дело в наших клиниках. Она ищет. Она найдет что-нибудь грязное и схватит это, потому что это единственное, что имеет хоть какую-то текстуру. Я хочу, чтобы она нашла то, что мы ей дадим. Я хочу показать ей вариант, который никому не причинит вреда.
— Она к этому не готова, — возражает Мара. — Она возьмет детали, которые вы не считаете деталями, и построит из них собор. Она будет считать клинику церковью, потому что хочет освятить свою работу. Невозможно переспорить инстинкт художника создавать смысл там, где бюрократ установил стандартную операционную процедуру.
— Она причинит меньше вреда, если мы правильно объясним смысл, — рассуждаю я. — Я не прошу твоего одобрения. Я прошу тебя написать приглашение, которое будет восприниматься как знак уважения и ожидание. Десять утра, мой офис. Вы — юристы, я — ее адвокат. Мы подпишем все, что сможем. Потом двинемся дальше.
— Нет, — категорично отвечает она. — Мы не заводим ее внутрь в тот же день, когда вручаем ей новый поводок, и называем это спасательным кругом. Если она согласится на условия контракта, у вас возникнет соблазн подумать, что у вас есть согласие на другие вещи, которые вы хотите. Разделите эти события. Дайте ей одну «победу» в комнате, где она не чувствует себя в ловушке, а затем попросите провести экскурсию.
— Ты сказала поводок, а не я, — замечаю я.
— Вы так и думали, — возражает она. — Потому что вы знаете, что расписание — это контроль, даже если вы преподносите его как меру безопасности. Я не одобрю погружение в тот же день.
— Ты и не имеешь права давать свое одобрение, — говорю я. Я позволяю словам выходить так, как я их воспринимаю, потому что Мара — одна из немногих, кто не путает честность с тиранией. — Ты имеешь право давать советы. Я тебя слышу. Я буду игнорировать тебя, когда это будет необходимо.
— Вы всегда так делаете, — говорит она. — Позвольте мне сказать вам то, что спасет вас от самого себя: не сажайте ее в коридор с кем-либо из наших, кто знает истории, которые мы скрываем. Она почувствует запах крови сквозь краску. Она увидит, как склоняются наши социальные работники, как наши медсестры заполняют таблицы, и она сопоставит ее с рубцовой тканью внутри себя. Вам нужно предоставить ей чистое программное обеспечение. Не показывайте ей код.
— Я знаю. Пилотный проект и создан для этого.
— Тогда используйте пилотный проект. И скажите мне, когда мне придется притворяться удивленной, когда вы созовете собрание.
— Десять утра, — говорю я. — Приведи ту версию себя, которая любит писать слова, звучащие лучше, чем то, что мы делаем. Ей нужно будет их услышать.
— Ей нужно услышать от вас правду, а не получать от этого удовольствие, — говорит она.
В трубке воцаряется тишина. Она все еще на связи. Она не кладет трубку, потому что знает, что разговор еще не закончен.
— Вам также нужно подумать, хотите ли вы, чтобы камера находилась на другой стороне улицы, — добавляет она. — Вы же сказали ей, что отключите ее.
— Сегодня вечером, — говорю я, давая понять, что разговор окончен.
Она будет копать, пока не найдет щель, и будет отковыривать. Отчасти поэтому я хочу, чтобы она жила под моей крышей. Я не хочу притуплять это желание. Я хочу, чтобы оно было направлено туда, где оно не перережет жизнь пополам.