Страница 37 из 133
— Некоторые я получила, — говорит она. — И это мне напоминание.
— Какое напоминание? — спрашиваю я.
— Нет такого понятия, как нейтральное помещение, — говорит она. — Даже когда пахнет кедром и кто-то разводит огонь.
— Это мой дом, — говорю я. — И не буду притворяться, что это не так.
Она кивает, словно это был тот ответ, который ей нужно было услышать вслух. Она тянется к пальто. Я делаю шаг и снимаю его с вешалки. Я не подхожу ближе, чем необходимо, чтобы удерживать ее распахнутым. Она просовывает руки внутрь, не поворачиваясь ко мне полностью спиной. Когда она оказывается внутри, я отпускаю пальто и позволяю ему опуститься ей на плечи. Одна капелька воды соскальзывает с подола на пол. Она оставляет небольшой темный кружок на дереве.
— Я подумаю об этом, — говорит она, держа руку на ремешке сумки и поворачиваясь к двери, но не отворачиваясь от меня.
— Хорошо, — говорю я. — Приведите своего адвоката в офис завтра в десять. Мара будет там. Юристы будут притворяться, что они люди, в течение часа, а затем примут то, что мы им скажем изменить. Мы подпишем то, что сможем. То, что нужно, сожжем.
Она фыркает, издавая звук, похожий на смех.
— Тебе нравится сжигать, — говорит она.
— Мне нравятся результаты, — отвечаю я.
Мы смотрим друг другу в глаза в старой комнате, полной новых правил. Она слегка приподнимает подбородок. Мне хочется снова положить руку ей на челюсть и проверить ту черту, которую мы провели, хотя я этого делать не должен был, но сделал. Но я этого не делаю. Я отхожу в сторону, чтобы путь к двери был свободен.
Она идет неторопливо. Она не оглядывается. Она не хлопает дверью, потому что она не ребенок, и потому что хлопанье выдало бы больше, чем она хотела. Ручка щелкает с тем же мягким щелчком, который раздался, когда она вошла. Комната словно выдыхается.
Я не двигаюсь целых десять секунд. Огонь сохраняет свою небольшую дисциплину. Дождь продолжает оставлять следы на стекле, словно тот, кто считает, что повторение определяет результат. Ее вкус в точности такой, каким я его себе и представлял, — соль, мята и отсутствие вина, которое я не наливал.
Я руку, которая держала ее за запястье, и смотрю на то, как на моей коже остаются отметины в том месте, где она касалась меня. Желание последовать за ней бьет ключом, как адреналин после спринта: запоздалое, сильное, бесполезное. Я не обращаю на это внимания, потому что нарушение правил после соблюдения одного стоит дороже.
Я кладу обе руки на стол и на секунду опускаю голову, как хирург, только что закончивший операцию и знающий, что пациент выживет, потому что он не перерезал не ту вену.
Огонь трещит в камине. Дождь барабанит по стеклу. Я подношу два пальца ко рту, потому что нервные окончания там все еще живы в той степени, в которой я не люблю признаваться даже самому себе, и один раз прижимаю их к линии, которая напоминает мне о ней. Это не благоговение. Это проверка.
— В следующий раз, — шепчу я в пустоту, чтобы не лгать никому другому, — никакого стола между нами.
Глава 15 – Аврора
Замок заедает, как всегда после сильного дождя. Я толкаю дверь, упираясь плечом, и дверь студии тихонько поддается. Ночной воздух проносится мимо меня, словно усталое животное. Я захожу внутрь и закрываюсь. Засов скользит. Цепь поднимается. Я совершаю ритуал, не задумываясь, как это другие, чистя зубы.
Я все еще в той одежде, в которой была в резиденции. Подол пальто влажный. От рубашки слегка пахнет дымом от слабого огня, который он поддерживал, словно бутафорию. Я вешаю пальто на вешалку у двери и наблюдаю, как струйка воды стекает с манжеты на пол. Капля падает рядом с моими старыми рабочими туфлями, краска на которых засохла, подошвы приплюснуты, словно в памяти обо мне. Моя сумка с глухим стуком падает на стул у стола, сильнее, чем должна бы. Контракт Уорда наполовину выскальзывает из верхней части сумки, кремовая бумага ярко блестит в свете с улицы. Я запихиваю его обратно, не глядя, и поворачиваю стул, чтобы не видеть ни одной его части.
Город почти спит. В двух кварталах гул транспорта. Тонкий, размеренный стук дождя по стеклу. Я включаю единственную рабочую лампу над мольбертом; остальная часть студии остается в тени. Свет лампы освещает царапины на полу, круги на столе, небольшую кучку кистей, которые я помыла, но не убрала. Эта комната никогда не просила меня быть кем-то другим, кроме себя. Сегодня вечером она просит меня либо вступить в драку, либо лечь спать. Я не хочу спать. Сон означает возвращение к прикосновениям большого пальца к подбородку и голосу, который сумел оставаться спокойным, произнося такие вещи, от которых сжимается желудок.
Я натягиваю небольшой холст, потому что моим рукам нужна работа. Ритм степлера успокаивает дыхание. Я зажимаю подрамник в тисках, проверяю углы и надавливаю ладонью на поверхность, чтобы услышать нужный скрип от натяжения. Когда он раздается, я отодвигаю мольберт на фут вперед и беру беру дешевую кисть, которую Джона оставил на моей полке, и делаю то, чего не планировала. Первый мазок слишком сильный. Я позволяю говорить кисти, а не челюсти.
Я добавляю еще бирюзового цвета. Нож скрежещет. Звук тихий, но резкий в комнате. Мне хочется рисовать что угодно, кроме того, о чем я думаю, и чем больше я пытаюсь найти какой-то предмет, тем больше я рисую пустоту, похожую на человека, который не притворяется, что он не стена.
Гнев — это своего рода топливо. Оно горело всю дорогу домой, каждый квартал между его кедровой комнатой и моей лестницей. Гнев на него за то, что он устроил встречу, словно в операционной, а потом пересек ее рукой. Гнев на себя за то, что я наклонилась на полдюйма вперед в тот момент, когда сказала ему отпустить. Гнев на «Святилища» за то, что они оказались достаточно реальными, чтобы поймать меня в свою сеть, даже когда я их не упоминала. Я провожу кистью по холсту быстрыми мазками, которые выглядели бы жестокими, если бы не были такими прямыми. Я держу края чистыми, потому что беспорядок воспринимался бы как оправдание.
После нанесения первого слоя я замедляюсь. Мое дыхание меняется само по себе. Я смешиваю краски, не задумываясь. Я понимаю, что рисую, когда негативное пространство начинает напоминать руку.
Это не идеальная рука и не фотография. Есть лишь намек на нее — основание ладони, выемка между большим и указательным пальцами и едва заметные костяшки пальцев, и тень костяшек там, где я позволяю щетине коснуться холста.
У меня пересыхает во рту, и одновременно скручивается узел в животе. Это чувство знакомо по другим жизням: адреналин и жар пытаются сосуществовать в одном пространстве. Я ненавижу, что мое тело не может отличить борьбу от притяжения. Я ненавижу, что он знает разницу и все равно ею воспользовался. Я ненавижу, что позволила ему это сделать.
Я ставлю кисть в подставку на краю стола и вытираю краску с пальцев тряпкой, которую следовало выбросить еще несколько недель назад. На костяшках пальцев остался темный след, похожий на синяк.
Я говорю себе, что нужно продолжать рисовать, выводить очертания за границы лица и возвращать их в пространство, но линия у моих губ напоминает мне о надавливании его большого пальца, и теперь у меня перехватывает дыхание, потому что это было так нежно, что меня это злит сильнее, чем если бы он пытался победить.
Я прижимаю к губам пальцы, испачканные краской, и запах масла и растворителя уносит меня туда, куда мое тело не хочет идти. Жар разливается по всему телу, словно кто-то поджег фитиль в пространстве между ребрами. Воспоминание о его голосе в той комнате, близком и ровном, проникает под кожу. Щеки краснеют. Меня бесит, что от этих воспоминаний у меня подкашиваются ноги.