Страница 36 из 133
— Тогда говорите со мной так, будто я понимаю, что рисую, — говорит она ровным голосом. — Не говорите со мной как со спонсором.
— Спонсоры получают цифры, — говорю я. — А вы получаете правду, без тех частей, которые помогут кому-то взломать замок.
— Попробуйте, — говорит она.
— В вашей новой серии используются пропорции и метки, которые соответствуют нашим помещениям, — говорю я. — Я мог бы назвать это совпадением, но это не так. Вы слишком хорошо все изучили. В этом нет греха. Это риск.
— Чему это представляет опасность? Мне? Или вашим комнатам?
— И тому, и другому, — говорю я. — По-разному.
Она слегка наклоняется вперед, положив руки на стол, но не касаясь бумаги.
— Вы не ответили на вопрос, — говорит она. — Почему грант сопровождается запретом на разглашение информации?
— Это не так, — повторяю я потише и медленнее, чтобы она услышала разницу. — Соглашение о неразглашении распространяется на клиентов и программы Фонда. Оно не распространяется на ваше искусство. Проверка безопасности касается логистики. В нем не говорится, что вы можете рисовать. Если вы думаете, что я лгу, приводите своего адвоката. Я оплачу его счет за споры со своим.
Ее губы сначала дергаются, а затем застывают.
— Логистика тоже дает время, — говорит она. — Время дает контроль.
— Это требует планирования, — возражаю я. — Планирование — это разница между женщиной, выходящей из клиники ночью, и женщиной, выходящей в днем. Вы знаете, какой вариант я предпочитаю.
— Не надо, — резко говорит она. — Не говорите со мной так, будто вы изобрели заботу. Я выросла, считая замки. Мне не нужно, чтобы вы определяли безопасность.
— Вам нужно, чтобы я не позволил какому-нибудь дураку превратить вашу работу в карту.
— И вы сами решите, кто дурак, — парирует она.
— Я сам решу, безопасна ли эта комната, — плавно возражаю я. — Потому что я ее построил. И потому что, когда человек решает донести свою мысль с помощью заголовка, он не спрашивает разрешения.
Она без всякого юмора смеется.
— Вы просите послушания.
— Я прошу дать мне время, — говорю я. — И сотрудничество.
— В ваших устах это одно и то же, — говорит она, пожимая плечами. Это не должно было меня задевать, но задевает.
— Вы не должны мне подчиняться, — говорю я резче, чем хотел. — Но вы должны дать своей работе возможность не стать инструментом, который причиняет вред людям, связанным с ней.
— Не говорите мне, что я должна, — говорит она, вставая. Ножка стула со скрипом отодвигается назад. Ее дыхание учащается, и она проводит рукой по волосам. Теперь мы смотрим друг другу в глаза, не мигая. Комната сжимается вокруг тех нескольких сантиметров, что нас разделяют. Огонь вспыхивает один раз и гаснет.
— Вы думаете, я хочу разоблачать женщин, потому что мне нравится видеть свое имя в газете, — говорит она. — Вы думаете, я не знаю, что делают мужчины, когда видят дверь? Я точно знаю, что они делают. Я проверяю свои двери с десяти лет. Вы не имеете права стоять в этой дорогой комнате с хорошим вином и говорить мне, что то, что я делаю, чтобы выжить, требует вашей подписи.
Одна часть меня хочет сказать ей, что я знаю смысл второй половины этого предложения, потому что мама научила меня этому на полу в своей ванной, прижимая полотенце к лицу незнакомца. Другая часть меня хочет остановить мой порыв признаться. Я излагаю те же факты в другой форме.
— Вы не подопечная, — мягко говорю я. — Я не ваш спаситель. Я тот человек, который принимает решения о том, как мои деньги и мои палаты могут соотноситься с вашей работой, чтобы люди в этих палатах могли продолжать дышать.
Она делает шаг вправо, в сторону пространства за моей спиной. Я кладу ладонь на стол, чтобы загородить угол, который она срезала.
— Никто не владеет вами, — говорю я. — Ни я. Ни спонсоры. Ни пресса. Ни папарацци. Ни политики, которые с удовольствием подняли бы фотографию и сказали: «Посмотрите, это существует». Я не прошу вас лгать. Я прошу вас позволить мне убедиться, что правда не будет стоить никому жизни.
Она делает еще один шаг, тот быстрый рывок, который совершает тело, закончив переговоры. Я не думаю. Я протягиваю руку. Мои пальцы смыкаются вокруг ее запястья.
Я осторожен, даже когда злюсь. Касаюсь большим пальцем с внутренней стороны, не надавливая на кости. Давление, чтобы остановить движение, а не чтобы удержать. Ее пульс дважды ударяет по моей руке, как по барабану, под который я мог бы подстроить свое дыхание, если бы позволил себе. Кожа под большим пальцем теплая. Стоя ближе к ней, я ощущаю запах мыла, а не духов. Остальное – краска, растворитель и дождь. Мышцы на ее предплечье напрягаются, а затем снова опускаются, когда она решает не тянуть. Это выбор, а не неспособность.
— Отпустите, — говорит она с пугающим спокойствием. Я отпускаю ее, потому что сказал, что буду слушаться, когда она скажет. Но этот момент открыл дверь, которую я не планировал открывать сегодня вечером. Я медленно поднимаю руку, достаточно медленно, чтобы она могла меня остановить, и провожу пальцами по ее челюсти.
Она не отстраняется. Ее взгляд такой же, как и на гала-вечере, когда она нашла меня в толпе — спокойный, яростный и любопытный, — такой, в котором она бы не призналась, даже если бы я дал ей сотню шансов это отрицать. Я наклоняюсь, потому что хочу узнать, выдержит ли она. Выдерживает. Наши губы встречаются один раз. Испытание, в которое вложен вес. Она не вздрагивает. Она не наклоняет голову, чтобы дать мне опору. Поцелуй длится ровно столько, сколько у меня еще осталось контроля, а затем заканчивается, потому что она решает его прекратить.
Она отступает назад. Я опускаю руку. Моя ладонь помнит форму ее челюсти, словно она мне понадобится для будущей процедуры.
— Это не контракт, — говорит она. У нее прерывистое дыхание, а в уголке рта появилась новая морщинка, которой не было, когда она вошла. — Это поводок.
— Спасательный круг, — слышу я, как произношу эти слова. Они звучат грубо, словно я произнес их сквозь зубы.
— То же самое, если вы держите его в руках, — парирует она.
— Тогда возьмите другой конец, — настаиваю я.
Мы стоим там, пока дождь оставляет новые следы на стекле. Я слышу биение ее сердца, потому что в комнате так тихо, и потому что мой мозг всегда был настроен на эту частоту. Я заставляю себя пошевелиться, прежде чем решу, что ей это не позволено, прежде чем решу, что близость означает авторитет. Я отступаю к столу и кладу руки по обе стороны контракта, как мужчина, рассматривающий историю болезни пациента. Рубцы на моих костяшках натягивается, когда я раздвигаю пальцы. Она замечает. Она откладывает его, не решая, что с ним делать.
— Садитесь, — говорю я, скорее с просьбой, чем с приказом. — Давайте разберем его по пунктам.
— Я прочла, — говорит она. Она не садится.
Она сдвигает контракт со стола и кладет его в сумку. Она делает это не спеша, обдуманно, без театральности. Это движение позволяет моему мозгу зафиксировать мелкие детали, которые я проигнорировал, когда она вошла: царапина на костяшке указательного пальца. То, как слегка приподнимается ее левое плечо, когда она тянется. Едва заметные покраснения вдоль нижней линии ресниц от недосыпа и слишком яркого света прошлой ночью. Отсутствие макияжа в пользу естественной кожи.
— Вы же не будете наливать вино, — говорит она, и ее тон неразборчив.
— Нет, — говорю я. — Вы пришли не за этим.
— Верно, — говорит она. — Я пришла за ответами».
— И? — спрашиваю я.
Впервые она смотрит в окно, а не на меня, дождь оставляет на стекле полосы воды.