Страница 35 из 133
Тень скользит по стеклу витрины, и я веду себя как собака, которую постоянно будят. Затаиваю дыхание. Это всего лишь отражение почтальона. Он не поднимает глаз. Книжный магазин внизу закрыт уже год, его окна расписаны полуоблезлой фреской с изображением лис, читающих книги. Люди все еще останавливаются и фотографируют, когда свет падает под нужным углом. Такое ощущение, будто призрак разговаривает со стеной. Символично.
Я снова пытаюсь поговорить с Джоной.
Я: Позвонишь мне позже? Могу встретиться после двух.
Появляются точки.
Джона: Попробую. Обещаю.
Слова одновременно похожи на него и не похожи. Людей можно инструктировать без сценария. Их также можно угостить обедом и целый час говорить, что они гениальны. В любом случае, они перестают появляться там, где вы ожидаете. Мне не нравится, как у меня скручивает живот, когда я думаю о том, как кто-то перемещает его, как шахматную фигуру. Он мне не принадлежит. Дело не в этом. Дело в том, что я ненавижу видимые пальцы.
Я подхожу к углу и отклеиваю защитную пленку с маленького холста красной спиралью, потому что, не глядя на него, я не стану менее точной. В этом свете сквозь краску просвечивает подложка, нарисованная графитом. Полоса вдоль основания воспринимается как текстура, если только вы не прошли там, где ходила я, тогда она воспринимается как коридор. Он это видел. Конечно, видел. Он читал это, находясь в комнате, а не глядя на экран. Он построил помещение, которое научило меня этой линии. Я не использовала это в работе Леджер. Я не использовала это ни в одной другой работе. Я использовала это здесь, в масляной живописи, потому что именно здесь я знаю, как говорить правду, не называя имен.
Возможно, в этом и проблема. Возможно, истина без имен по-прежнему читается как карта, даже если по тому же коридору прошел не тот человек.
У меня сжимается грудь, потому что я представляю себе очередь, которая тянется от подобной статьи к пресс-туру, а затем к коридору, где репортер и девушка, которая не хочет, чтобы ее фотографировали в месте, от которого зависит ее жизнь. Я знаю, как быстро мужчины могут добраться до них. В этом и заключается смысл этого контракта — попытка замедлить действия мужчин. А также попытка надеть на мою лодыжку петлю, похожую на браслет.
Я сижу на полу. Контракт в одной руке, карточка в другой. Два предмета. Два варианта. Есть и третий вариант — проигнорировать оба. Я могла бы отказаться и продолжать рисовать, позволить им дергать за ниточки, как им вздумается, и сказать «нет» прессе, оставить ткань над камерой и делать вид, что если я буду стоять достаточно неподвижно, сетка не сдвинется. Но я знаю, что это не так. Неподвижность воспринимается как разрешение в комнатах, где от вас требуют тишины.
Я откладываю обе вещи и смотрю на свои руки. Пятно от краски под ногтем исчезло. Я скучаю по нему. Я снова беру карточку и прижимаю уголок к ладони. Мое тело вспоминает ритм реакции на угрозу и успокаивается. Ненавижу, что это помогает. Ненавижу, что эта цифра кажется инструментом.
Я встаю, подхожу к столу и кладу контракт в папку на столе, на видное место, где я не могу притворяться, что это не происходит со мной и вокруг меня.
Телефон лежит на столе. Рядом конверт, который весит больше завтрака. Я нахожу в телефоне неизвестный номер, который теперь уже не является неизвестным. Я не сохранила под именем. Я оставила его в виде цифр, потому что имена придают вещам форму, а вчера вечером я не была готова признать, что у этого телефона она есть.
Я зависаю в воздухе, потому что это дает мне ощущение, что я контролирую ситуацию еще хотя бы на один вдох.
— Я хочу получить ответы, — говорю я, обращаясь к самой себе.
Я нажимаю кнопку набора номера. Звонок чистый. На третьем звонке линия щелкает.
— Аврора, — говорит он. Ровность такая же. Звучит как пульс, стабилизированный рукой на запястье. Я закрываю глаза на полсекунды, потому что это все, что я себе позволяю.
— Нам нужно поговорить.
Глава 14 – Кассиан
Из эркера резиденции открывается вид на воду, словно старый капитан наблюдает за причалом. Я выбрал это крыло по двум причинам: оно вне зоны камер, и никто не заходит сюда без ключа. Персонал называет его библиотечным люксом из-за отделки панелями. Я же представляю его как операционную, замаскированную под гостиную. Лампы отбрасывают островки света на темное дерево. Камин горит несильно, тепло не слишком интенсивное. Стол из старого дуба с двумя стульями, между которыми лежит плоское, как тело, основание. Я закатал рукава, потому что терпеть не могу манжеты, когда работаю.
С самого утра мой пульс бьется от ее голоса в телефоне. Нам нужно поговорить. Сегодня. Я сказал ей, где. Переговоры, а не соблазнение. Моя голова постоянно повторяет это, как правило, которому я намерен следовать.
Часы над камином тикают, как сердцебиение, которое слышно, когда в комнате слишком тихо. Я снова прорабатываю план, как раньше готовил бригаду экстренной помощи. Цели: уточнить контракт; четко дать понять, что проверка безопасности — это защита, а не ошейник; провести черту между ее полотнами и реальными местами; получить ее согласие на график, который позволит мне держать репортеров и спонсоров подальше. Ограничения: ее гордость, мой вспыльчивый характер и тот факт, что, сказав ей правду, я признаю, что именно я вовлек ее в уединенную жизнь, о которой она не просила. Риски: она уходит; она обращается в прессу; она зажигает спичку, которая горит дольше, чем мои деньги. Меры по смягчению последствий: сдержанность, задержка и путь, который выглядит как ее идея.
Замок на двери щелкает. Ручка поворачивается и останавливается. Она входит, используя движение, которое занимает меньше места, чем позволяет ее тело, в темном пальто поверх повседневной одежды. На ее волосах, разделенных на пробор, блестят капли дождя. Она закрывает дверь, не оглядываясь, а потом все равно оглядывается, быстрым взглядом оценивая петли, замок и расстояние до стола и окна. Она делает это так, как привыкла, и ненавидит эту привычку.
Я не подхожу к ней.
— Спасибо, что пришли.
— Вы хотели разъяснений, — говорит она. Она стоит у порога на мгновение дольше, чем позволяют социальные нормы. Ее взгляд скользит по столу, по бокалам, двум перьевым ручкам, лежащим параллельно контракту, и по стулу, отодвинутому на пять дюймов, словно приглашение. Она снимает пальто и вешает его на вешалку у двери, не отрывая от меня глаз. На полу рядом с основанием пальто появляются пятна воды. Она не извиняется за это.
— Вы хотели получить ответы. — Я указываю на стол. — Давайте начнем с них.
Она пересекает комнату и садится спиной к полкам, так что окно оказывается у нее на периферии, а не вслепую. Она не прикасается к вину.
— Я хочу знать, почему грант сопровождается запретом на разглашение информации, — начинает она. — И почему резиденция предполагает план отслеживания результатов.
Контракт лежит под лампой, как освещенное поле. Я кладу ладонь на верхнюю страницу, чтобы она не загибалась.
— Нет, — уточняю я. — Соглашение о неразглашении является стандартным. Пункт о проверке безопасности касается координации действий, чтобы мы не подвергали людей опасности, размещая вашу работу не в том месте.
— Значит. я даю вам график, а вы дергаете за ниточки, — говорит она. — Если бы вы просто дергали за ниточки, нас бы здесь не было.
— Мы здесь, потому что вы позвонили, — говорю я. — И потому что вы нарисовали место, которое выглядит как то, которое я построил.
Она не моргает и не отводит взгляд. Она устала, но при этом в ней присутствует сочетание, которое мне знакомо, потому что моя мать делала такое лицо, когда у нее была мигрень, и все равно открывала дверь приюта женщине, которая не могла стоять, не опираясь на стену.