Страница 34 из 133
Телефон снова вибрирует.
Лайла: ПОЗВОНИ МНЕ, у меня тут сплетни и углеводы выстроились в ряд, как кегли в боулинге.
Я беру трубку и нажимаю кнопку вызова, потому что не хочу перелистывать это письмо в одиночку. Она отвечает с первого гудка, как будто держит телефон перед лицом.
— Скажи, что ты в горизонтальном положении, — говорит она.
— Я одета, — говорю я. — Но, если тебе от этого будет приятно, я лягу.
— Я не хочу, чтобы ты лежала горизонтально, — говорит она. — Я хочу, чтобы тебя накормили. А потом я хочу, чтобы ты рассказала мне каждое слово из своего маленького «момента наверху».
— Не маленький, — говорю я, прежде чем успеваю себя остановить.
— Ах, — говорит она, и в ее голосе расцветает удовлетворение. — Значит, в жизни он тоже высокий.
Я смотрю на контракт и невольно смеюсь, потому что моему организму это необходимо.
— Он высокий и с характером, — говорю я. — Я не хочу повторять это по телефону. Пока нет. Я общаюсь с курьером.
— Кто прислал цветы? Мне нужно его убить? — Я даже не утруждаю себя попытками уловить волнение в ее голосе.
— Договор, — говорю я.
Это привлекает ее внимание. Бумага делает ее более внимательной, чем комплименты.
— От кого?
— Фонд, — говорю я. — Резиденция. Деньги. Помещение. Слова.
— О, — тихо говорит она, словно открывая коробку с надписью «Не открывать». — Ну и оперативность.
— Это не просто быстро, — говорю я. — Это… очень много.
— Расскажи мне подробнее, — говорит она. — Сколько цифр, сколько ловушек?
Я объясняю ей основные моменты. Вопросы стипендии. Вопросы работы студии. Вопросы безопасности. Вопросы уведомления о командировке. Она перебивает только для того, чтобы перевести теорию в практику.
— Проверка безопасности означает, что мы сообщаем им, куда отправляются твои экспонаты, организовать охрану, спонсоров и свой внутренний пиар на случай, если кто-то попытается устроить скандал из-за картины, — говорит она. — Уведомление о командировке означает, что что в Instagram никто не узнает, что ты ездила в Филадельфию на концерт. Строка «Студия» означает, что у тебя будет дверь с бейджем. Строка «Стипендия» означает, что твой арендодатель не будет писать тебе электронное письмо с семнадцатью восклицательными знаками в этом месяце.
— А что насчет соглашений о неразглашении? — спрашиваю я.
— Стандартно, — говорит она. — За исключением того, что они расширяют понятие «программы», включая в него все, что им когда-нибудь захочется сделать. Так фонды избегают позора в газетах. И так же избегают публичности, когда имена насильников раскрываются. — Она оставляет предложение как есть. — Ты хочешь, чтобы я обратилась с этим к адвокату, который ненавидит богатых мужчин?
— Да, — соглашаюсь я, потому что желание получить помощь — это не слабость, и потому что желание обратиться к адвокату — единственный способ отреагировать на документ, который весит больше, чем любое письмо.
— Принято, — говорит она. — Я подкуплю двоюродного брата пельменями и заставлю его читать это с выражением лица типа: «Я ненавижу капитализм, но люблю контракты». Крайний срок?
— Они не обозначили сроки, — говорю я. — В этом-то и вся хитрость. Нет никаких сроков, но мы все знаем, что молчание в течение недели воспринимается как отказ, а согласие сегодня — как повиновение.
Она напевает себе под нос. Я слышу, как она представляет себе заголовки газет, залы заседаний и то, как спонсоры наклоняются вперед, когда им кажется, что они купили возможность быть ближе к кому-то.
— Ты этого хочешь? — наконец спрашивает она. — Студия, стипендия, рычаги влияния — ты этого хочешь?
— Я хочу работать, — говорю я. — Я хочу платить за аренду. Я хочу рисовать, не думая о том, сколько часов в январе я смогу держать отопление включенным. — Я снова смотрю на красную спираль. Она смотрит в ответ. — Но я не хочу быть пешкой. А это похоже на то, как если бы меня поставили на доску.
— Ты уже на доске, — мягко говорит она. — Ты только что доказала, что можешь действовать как королева. Возьми ту роль, которая поможет тебе двигаться вперед. Заставь их заплатить вам за привилегию поступать правильно. Зафиксируй свои условия чернилами.
— А если их условия скрыты, — говорю я.
— Тогда мы их найдем, — говорит она. — Мы либо вырежем их, либо спалим огнем.
— Мы ничего не будем поджигать, — говорю я.
— Не в буквальном смысле огонь, — говорит она. — Политический огонь. Огонь в соцсетях. Тихий огонь, когда мы позволяем им думать, что они почти приняли решение, а затем принимаем его за них.
Я улыбаюсь, потому что она говорит так, будто это легко. На самом деле это не так. Но это чувство помогает.
— Где ты? — спрашиваю я.
— Сижу на тротуаре возле лапшичной, мечтаю иметь три рта, — говорит она. — Принеси контракт. Принеси свое устрашающее лицо. Я принесу ручки.
— Дайте мне час, — говорю я.
— Через два, — говорит она. — Поспи один. Попробуй. И… что с Джоной?
— Прислал сообщение, — говорю я.
— И?
— Непонятно, — говорю я. — Возможно, уедет из города. Что-то случилось.
— Это не Джона, — тут же говорит она. — Он словесный енот. Он не знает, как говорить «может быть».
— Знаю, — говорю я. — Это звучит словно под диктовку.
— Кем?
Бессмысленный вопрос, учитывая, что мы оба знаем ответ.
— Кем? — повторяю я, потому что я не произношу его имя в воздух, как заклинание.
— Хорошо, — говорит она, голос ее становится резким. — Завтра мы из него все вытянем. Я напишу его другу, который мне должен услугу, и узнаю, куда он на самом деле направляется. Если его заманили чеком, отлично. Если же его перенаправили туда, потому что кому-то не нравится его близость к твоей персоне, я превращусь в осу.
— Будь снисходительна, — увещеваю я. — Он ничего плохого не сделал.
— Встреча будет организована индивидуально, — говорит она, а затем смягчается. — Поешьте. Прими душ. Подыши. Почитай. Увидимся через два часа.
— Два, — повторяю я и кладу трубку, потому что, если я буду держать ее на линии, она не закончит разговор.
В лофте снова начинается гул. Контракт лежит на столе, так что я не могу его не видеть. Я отношу его к столу, потому что, спрятав его от глаз, я бы превратила его в призрака, а мне не нужны призраки; мне нужны проблемы, на которые я могу указать. Я кладу письмо обратно в конверт, чтобы больше не видеть «Уважаемая госпожа Хейл».
Я, не задумываясь, положила карточку поверх конверта. Черный цвет там выглядит аккуратно, как этикетка. Я то сдвигаю ее вниз, то убираю, то снова возвращаю на место, потому что быть честной означает признать, что я хочу и того, и другого — денег, которые позволяют мне дышать, и независимости, которая позволяет мне спать.
Я готовлю яйца, потому что яйца дешевые, и яйца заставляют мозг работать. Я ем их стоя у раковины, как человек, избегающий принятия решений. Когда заканчиваю, мою сковороду вручную, потому что мыть сковороду в посудомоечной машине — это все равно что использовать кран, чтобы передвинуть стул. Эта обыденная задача помогает. Она ничего не решает. Она просто заставляет мои руки делать что-то, что не требует напряжения.
Мой скетчбук лежит на полке там, где я его оставила. Я снимаю его, чтобы посмотреть, выдаст ли моя рука правду, раз уж рот — нет. Карандаш находит линию раньше, чем мой разум. Лестница. Конечно. Два подступенка, площадка, невысокая стена, за которой можно спрятаться и перевести дух, прежде чем войти в коридор, пахнущий кедром. Я кладу карандаш, как нож.
Пришло уведомление по электронной почте. Музей хочет подтвердить время завтрашней экскурсии, а пресса хочет получить комментарий о «важности институциональных партнерств». В данный момент я не печатаю никаких заявлений и не отправляю их, пока не смогу облечь их в слова, которые не будут использованы против меня. Еще одно уведомление. Репортер, который мне нравится, спрашивает, приму ли я участие в дискуссии на тему «Искусство и этика: определение границы». Я пишу «Возможно». Пусть пришлет темы. то я могла бы сделать. Мне нравится говорить о границах, когда я могу их провести.