#1 Куратор грехов (ЛП)

— Кто является посредником этого фрилансера? — спрашиваю я.

— Пока никто, — вздыхает Рейд. — Он продает свои статьи. Если его все устроит, какая-нибудь газета среднего уровня или сайт с кликами заплатит ему за написание чего-нибудь безответственного, а потом сенатор покажет распечатку как доказательство существования чего-то, что он должен регулировать. В итоге мы оказываемся в зале слушаний с планом, который мы не разделяем, и бюджетом, который мы не получаем. А потом будем объяснять, почему секретность спасает жизни, людям, которые думают, что заголовки делают то же самое.

Я закрываю папку. Давление за глазами — это старое ощущение, от которого я обычно убегаю. Сегодня оно усиливается.

— Она ему ответила?

— Пока нет, — следует готовый ответ. — Лайла, вероятно, увидела тему письма и проигнорировала. Она молодец.

— Она очень эффективна, — замечаю я.

Он кивает в сторону мониторов.

— Новые полотна меня беспокоят. Не потому, что они плохие. А потому что тот, кто о нас знает, может воспринять их как координаты. А тот, кто не должен знать, может, если ему повезет, воспринять их как миф, а затем начать искать, где миф превращается в истину.

Он умеет говорить со мной. Он не прибегает к «разоблачениям», как это сделал бы спонсор. Он действует через «согласование». Он говорит правду. Когда он имеет в виду «руки», он упоминает именно их.

— Что ты думаешь?

— Она делает это не специально, — говорит он. — Она воспроизводит информацию по памяти. Она наблюдала за чем-то, когда кто-то подпустил ее достаточно близко, чтобы увидеть закономерность. Она достаточно хороша, чтобы передать закономерность без точного изображения. Ее аудитория не знает, что эта закономерность — карта. Большинство не узнает. А вот с теми, кто узнает, мы и будем бороться.

Он не говорит «ты». Он говорит «мы». Он имеет в виду врачей, которые проводят осмотр пострадавших женщин, которых называют пациентками, и женщин, которые называют клинику убежищем, где никто не спрашивает, кем они были в прошлом. Он имеет в виду мою маму на фотографии, спрятанной в ящике моего стола, который я притворяюсь, что не открываю. Он имеет в виду ночь, когда Лена истекала кровью на полу, где мы, как нам казалось, создали безопасность, и когда я понял разницу между созданием двери и ее закрытием.

Я снова смотрю на холст с красной спиралью и вижу ванную комнату в подвале, где моя мать хранила запасные полотенца, и который мы изображали сломанным, когда мужчины спрашивали о нём.

— Если она обнародует материал до окончания пресс-кампании, посвященной гала-вечеру, — говорит Рейд, — она привлечет к нам внимание, которое мы не сможем отвлечь веревкой и чашкой кофе. Если она опубликует материал позже, то же самое. Разница лишь в том, куда сначала направятся камеры.

— Ты хочешь, чтобы она замолчала.

Мне нужно услышать это вслух.

— Нет, — качаю я головой. — Я хочу, чтобы она была изолирована. И я хочу, чтобы ты этого хотел настолько, чтобы сделать то, что ненавидишь.

— Сначала займись Джоной, — продолжаю я, и это решение далось мне так же легко, как если бы я принял его вчера. — Тихо. Никакого театра. Он не утечка. Он — усилитель. Если фрилансер использует его, чтобы добраться до нее, я хочу, чтобы этот фрилансер нашел другую стену, чтобы упереться в нее. Если Джона что-то знает о наших убежищах, я хочу знать, откуда. Он не пострадает. Он не испугается. Его перенаправят.

— Понял, — Рейд делает паузу, прежде чем снова заговорить. — Что вы подразумеваете под «тихо» сегодня?

— Это значит, что мне не нужна история, которую мне придется исправлять, — говорю я. — Выиграйте ему два дня. Заключите с ним контракт, который он хочет, но не может подписать, до понедельника. Предложите ему работу, которая потребует осмотра объекта завтра в одиннадцать часов, в здании, где единственное видео наблюдение — наше. Привлеките куратора, которого он уважает. Сделайте так, чтобы это выглядело как его идея. Если он встретится с фрилансером, фрилансер будет ждать час в таком месте, где он почувствует, что ему не повезло.

Рейд записывает три строчки в блокнот, который никто больше не видит.

— Мара, — говорит он.

— Мара получит сообщение утром. — Я тянусь к телефону на стойке и, постукивая по экрану, чтобы он ожил. — Она ускоряет оформление грантового контракта. Мы сохраняем обещанную формулировку, но добавляем новый раздел, который дает нам возможность планировать любые выставки, использующие новую серию. Совету директоров понравится формулировка «защита». Юристы могут написать «защита» так, чтобы это звучало и работало как «подушка безопасности».

— Она будет сопротивляться, — говорит Рейд, имея в виду Мару, а не юриста.

— Я знаю.

Это ничего не меняет. Он не спорит. Мара однажды прямо мне в лицо сказала, что мой контроль — это доброта, пока она таковой не является. Она также сказала, что предпочла бы работать под началом мужчины, который знает, что способен причинить вред, чем того, кто никогда не рассматривал такую ​​возможность.

Рейд снова постукивает по папке.

— А что насчет Хейл?

— Я заберу ее.

— Сейчас? — спрашивает он, и ему это не нравится.

«Не сегодня, — говорю я. — Завтра. На следующее утро после гала-вечера люди понимают, что в зале было то, что говорилось. Я хочу добраться до нее раньше, чем это сделает фрилансер, и раньше, чем это сделает кто-то другой. Музей считает, что она им что-то должна за то, что они правильно с ней обошлись. Назовем это разъяснением. Скажем, что хотим убедиться, что она понимает, что фонд будет и чего не будет делать с ее именем. Мы ничего не будем говорить о полотнах, пока я не окажусь там. Тогда я скажу то, что мне нужно сказать.

Рейд смотрит на экран, где внизу, в раме, которая вообще не должна существовать на холсте, находится дверной проем.

— Ей не понравится этот разговор, — говорит он.

— Ей и не нужно, — пожимаю я плечами. — Она должна это услышать.

— Она обвинит вас в том, что вы ее переписали, — указывает он.

— Она может обвинять меня во всем, в чем захочет. Она будет жива и в следующем месяце, и у женщин, которые пользуются нашими убежищами, по-прежнему будут свободные комнаты.

Он берет это и оставляет лежать на столе рядом с папкой. Он терпит мои худшие варианты работы.

— Что-нибудь еще? — спрашивает он.

— Да, — говорю я. — Нам понадобится подстава для сенатора, если он продолжит вынюхивать. Мне нужен аналитический документ о том, что мы делаем, который будет правдивым, но бесполезным. Перегруженным жаргоном. Мы завалим его именами собственными и цитатами. Он помашет им перед камерой, скажет «прозрачность» и подумает, что победил. Он не получит ничего, что помогло бы ему найти нужный блок.