Страница 30 из 133
— Ты управляешь жизнями других людей, — говорю я.
— Я не даю им утолить свой информационный голод, — говорит он.
— Это одно и то же, — возражаю я.
— Не для них, — говорит он.
Я невольно касаюсь стекла. Холод обжигает подушечки пальцев и оставляет ровную линию на предплечье, словно напоминание о необходимости дышать. Гавань выглядит так, будто ждет, а не беспокойна. Мимо медленно проплывает лодка, словно сошедшая с картины.
Он поднимает хрустальный бокал и перебирает его пальцами. Не наливает. Израненные костяшки пальцев. Твердые руки. Ненавижу ту часть себя, которая видит в этом компетентность и относит это к категории полезности, а не соблазнительности. Ненавижу, что он замечает проблеск узнавания и не использует его, чтобы подтолкнуть меня.
— Вы же не будете загораживать дверь, когда я решу, что с меня хватит, — говорю я.
— Нет.
— Вы же не пойдете за мной вниз по лестнице.
— Нет, — повторяет он.
— И вы мне сегодня вечером не позвоните.
Он делает паузу, прежде чем ответить.
— Нет.
Мои две минуты истекли. Я чувствую это скорее клеточкой своего тела, чем воздухом. Если я продолжу стоять здесь, я начну переговоры, а я не веду переговоры с мужчинами, которые контролируют ситуацию. Я делаю шаг в сторону к двери, это выглядит как осознанный выбор, а не как отступление. Он не пытается меня остановить. Он не тянется к ручке, чтобы открыть дверь для меня. Он остается на месте, ставит стакан и наблюдает за мной.
Я кладу руку на защелку и замираю. Это мелочь, не имеющая к нему отношения. Мне не нравится выходить из комнаты, не взглянув на человека, которого я оставляю. Я поворачиваю голову настолько, чтобы увидеть его лицо в профиль. В его взгляде нет триумфа. Это то, что он хранит так же бережно, как и свое имя целую неделю: он хочет результата. Он хочет, чтобы я была в нем. Он хочет, чтобы я поверила, что я сама это выбрала.
Я открываю дверь и выхожу. Коридор снова дышит, когда я переступаю порог. Классическая музыка звучит скорее как музыка, чем как ритм. Когда я делаю шаг назад к канату, шум события накатывает с невероятной силой. Я не оглядываюсь. Мне это не нужно. Я чувствую его взгляд, но не черпаю в нем силы.
Лифт — это тупой металлический автомобиль, облаченный в костюм для какого-то мероприятия. Зеркальные панели ловят лица и растягивают их.
Лифт бесшумно останавливается. На секунду в зеркале я вижу женщину с горящими глазами и сжатыми губами, как будто она собирается сделать что-то серьезное. От моего дыхания запотевает сталь. Я выгляжу как человек, который не убежал. Я выгляжу как человек, который не победил. Я выгляжу как человек, которому придется продолжать входить в помещения, которые она не строила, и не давать им того, чего они хотят.
Я медленно и размеренно выдыхаю и шепчу своему отражению, потому что больше некуда это девать.
— Игра началась.
Глава 12 – Кассиан
Когда ветер стихает, гавань выглядит как разбросанный металл.
Я стою, уперевшись руками в стекло, и чувствую, как тепло здания борется с холодом сквозь ладони. Внизу, на воде, лоцманский катер прокладывает белый след в сторону волнореза, его кильватерный след то появляется, то исчезает в сером цвете. Галстук снят. Верхняя пуговица была расстегнута полчаса назад. Но мышцы челюсти все еще сжаты. Они все еще напряжены, как будто прошло две секунды с сегодняшнего вечера.
В квартире тихо, если не считать гула серверной, доносящегося из-под пола. Одна стена по привычке заставлена книгами. Другая пуста, потому что мне нравится поверхность без визуального шума. В дальнем углу — кабинет. Я построил этот этаж так, чтобы он служил мне своего рода больничной палатой, потому что в моей первой палате пахло чаем, отбеливателем и неудачами.
Я отталкиваюсь от стекла и иду в гостиную. Движение активирует экраны. На центральном экране появляется последнее, что я там оставил: снимки высокого разрешения новейших полотен Авроры, полученные с камеры, которую мы установили для фотосъемки, а не для трансляции.
Ее работы воспринимаются по-другому в таком масштабе. Слева — изображение, которое с близкого расстояния можно принять за абстракцию: линии графита под маслом, полоса приглушенного цвета внизу, красная спираль, спрятанная в правом нижнем квадранте. Для всех остальных это геометрия в плоскости. Для меня это коридор для персонала во втором убежище, нарисованный по воспоминаниям, которых у нее не должно было быть, а спираль расположена точно там, где находится женский туалет на первом этаже. Мне не нужна винтовая лестница буквально, чтобы это понять. Геометрии достаточно.
Я пролистываю и нахожу еще одно изображение дверного проема, который выглядит идеально ровным и сдержанным, пока не взглянешь на тень от арки. Мы используем этот маркер — короткую вертикальную отметку на краске — внутри сети, чтобы указывать персоналу, какие двери запираются из коридора, а какие — из комнаты. Эта информация не является общедоступной. Мы никогда не записывали это. Мы никогда не сообщали об этом спонсорам. Мы обучали этому на месте, индивидуально, и вносили изменения, когда это было необходимо.
Я увеличиваю изображение, пока не становятся видны швы пикселей. Надрез есть. Это не случайность. Она могла бы провернуть этот трюк в любом отделении, которое когда-либо видела. Но соотношение сторон указывает именно на наше убежище, и то, как плинтус переходит из темного в светлое, тоже наше. Она не наткнулась на этот узор случайно. Она нашла его в месте, достаточно близком к нашим комнатам, чтобы это имело значение.
У меня учащенное сердцебиение. Если она продолжит так рисовать, и кто-то с неправильными мыслями правильно это истолкует, мы не обеспечим безопасность женщин. Мы будем оставлять подсказки для мужчин, которым нравятся двери.
Лифт издает один сигнал. Только два человека, помимо меня, знают код от лифта на этот этаж. Один из них — Рейд. Он знает, как все устроено: мероприятие закончено, далее - обсуждение в офисе после того, как здание опустеет, мне нужен один час наедине с шумом, а потом мы решаем остальные вопросы.
Он входит, не приводя с собой остальных. Костюм снят, рубашка чистая, рукава закатаны, папка в руке. Он бросает один взгляд на холсты на моей стеклянной стене и не спрашивает, почему я на них смотрю, когда я могу в любой момент взглянуть на настоящие. Он знает лучше.
— Докладывай, — говорю я.
Он кладет папку на кухонный остров и двумя пальцами сдвигает ее, пока она не окажется ровно по краю. Он делает это, когда собирается что-то сказать мне на ухо, зная, что мне это не понравится. Он открывает папку, и первая страница ловит свет подвесного светильника. Это выглядит как подборка материалов для прессы, если бы они были честными. Он кладет сверху второй документ. Я узнаю бланк еще до того, как читаю текст. Офис сенатора Хэтча.
— Сотрудник отправил еще два запроса, — говорит Рейд. — Один в приют, который нам не принадлежит, другой в клинику, которая принадлежит нам, но не использует наше название. Слова «нерегулируемый» и «тихая клиника» встречаются пять раз. Он хочет получить статью до выходных.
— Здесь он ее не получит, — говорю я.
Рейд кивает. Он постукивает по другому листу бумаги.
— А это пришло час назад. Перехвачено с аккаунта галереи Хейл на ее личный аккаунт, копия отправлена фрилансеру. Фрилансер — это тот самый парень, который задал «Вопрос о слухах» на ее выставке и написал блог, который заглох в комментариях. Тема письма: продолжение темы «тихих клиник». Он хочет встречи в кафе. Он хочет «разнообразия» для статьи о «невидимой заботе» в городе. Он добавляет строку: «не для протокола, пока вы не скажете обратное». Он лжет.