Страница 29 из 133
— Я не глупая, — резко отвечаю я. Это звучит жестче, чем я хотела сказать. — И я не ребенок. Вам не нужно объяснять мне, что в мире есть ножи.
— Я знаю, — говорит он, и делает это скорее как подтверждение, а не как исправление.
В комнате так тихо, что я слышу, как классическая музыка словно пытается отвлечь богатых людей от слишком громких разговоров. Мое сердцебиение учащается, а затем успокаивается в медленном гуле колонок.
Мы смотрим друг на друга без всяких показух. Я иду первой, потому что хочу задать тон.
— Вы называете это защитой, — говорю я. — Но вы все равно делаете выбор без меня. Если вы так уверены, что именно вы должны держать мои двери закрытыми, тогда выйдите из-за тени. Будьте тем, кто вы есть при дневном свете.
Он смотрит на мои руки. Взгляд едва заметен, но говорит о том, что он следит за пальцами, потому что именно на пальцах проявляется страх и живет ложь. Мои руки неподвижны, потому что гнев способен на это. Он кивает один раз, принимая условия, но не уступая.
— Мое имя висит на стене дольше, чем ваше, — говорит он, словно это та личная жизнь, которую он хранит при себе. — Дневной свет не всегда дар.
— Тогда можете перестать возиться, — выдыхаю я. — Позвольте мне выбрать, куда направится ваш свет.
Еще один взгляд на его подбородок.
— Вы пришли сюда из любопытства, — спрашивает он, — или потому что Лайла не может быть в двух местах одновременно?
— И то, и другое, — отвечаю я.
Он это принимает. Он поворачивается к буфету, не для того, чтобы налить выпить, а чтобы дать мне дистанцию, необходимую для нормального разговора. Он берет хрустальный бокал и осторожно ставит его. На костяшках пальцев его правой руки видны небольшие шрамы, не от клавиатуры. Я замечаю их, несмотря ни на что. Я ненавижу, что замечаю; я ненавижу, что он замечает, что я заметила.
— Вашей работе, — говорит он, — все равно, существуют ли такие мероприятия, как это. Она существовала бы, даже если бы это место сгорело. Она существовала бы, даже если бы спонсоры решили перейти к следующей моде. Вот почему это важно. Вам не нужно, чтобы мы делали то, что вы делаете. Вам нужно, чтобы мы не позволяли шуму диктовать вам условия.
Он не перехваливает. Он не говорит «гений» или «храбрый». Он говорит это так, будто описывает систему. Это опасно, потому что это почти то, что я хочу услышать.
— Мне не нужен надзиратель, — заявляю я.
— Я не ваш надзиратель, — отвечает он после секундной паузы. — Я единственная причина, по которой вы до сих пор не тронуты.
В его словах нет ничего романтичного. Он не пытается скрыть никакой страсти. Он говорит это как факт, который должен выложить на стол, чтобы не повторять снова. От этого мне должно захотеться уйти. Почти так и есть. Слово «нетронутый» в его устах не звучит непристойно; оно воспринимается как обещание, данное самому себе, которое он оставляет в чужих ночах.
— «Нетронута» — это слишком громкое слово, — говорю я. — Вы не имеете права его использовать.
Он спокойно воспринимает этот удар.
— Сегодня вы нетронуты, — говорит он. — И завтра будете тоже, если я смогу что-нибудь изменить.
Я снова смотрю на его руки. В них — медицинская устойчивость, а на среднем суставе правой руки — шрам, словно он ударил что-то, что не поддалось. Тонкая белая линия на краю большого пальца левой руки — там, где много лет назад его коснулся клинок. Я представляю, как эти руки закрывают дверь и держат ее закрытой, пока другие бьют по ней. Я представляю, как эти руки ломают запястье, если кто-то потянется к руке девушки. Мне не нравится, что этот образ застревает у меня в голове без моего разрешения. Он видит, как что-то пробегает по моему лицу, и замирает, словно приближаясь к животному, которое может убежать, если он сделает даже вздох.
— Моя работа — это не случайность, — замечаю я, потому что мне нужно вернуть внимание к себе. — Я не рисую двери по ошибке. Я не информатор. Я не картограф для мужчин, которым нравятся карты, и не святая для ваших слайдов. Если мы в этой комнате для того, чтобы я благодарила вас за то, что вам позволено делать мою работу, вы тратите время и мое, и ваше.
— Мы в этой комнате для того, — говорит он, — чтобы вы могли говорить что угодно, не опасаясь, что кто-то превратит это в статью. Мы здесь, чтобы я мог рассказывать вам то, что не стал бы писать в текстовом формате.
Я не поддамся на эту провокацию. У него есть список. Если я позволю ему его озвучить, я поддамся на еще несколько бесед.
— Две минуты, — с трудом выдавливаю я из себя. — Мы договаривались на две минуты.
Уголок его рта подрагивает, и если бы он позволил себе это, то это могло бы быть шуткой.
— Вы считаете.
— Я всегда считаю, — резко отвечаю я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял, что я не играю роль. — Позвольте мне сэкономить вам время. Я не собираюсь благодарить вас за фотографов. Я не собираюсь фотографироваться рядом с вашим креслом для заседаний совета директоров. Я не позволю вам писать «партнер» ни на чем, где указано мое имя. Я не позволю вам использовать мою работу, чтобы доказать существование ваших убежищ. Если вы хотите тратить деньги, чтобы держать других мужчин подальше от меня, пока я выполняю свою работу, я не буду вам мешать. Если вы хотите, чтобы я решила, что это означает, что я вам что-то должна, я вас разочарую.
— Я не хочу, чтобы вы мне что-то были должны.
— Продолжайте вести себя так же, как и раньше, — говорю я.
— Я продолжаю вести себя так, будто вижу места, где вам не нужно быть, — говорит он. — И я могу поставить перед вами человека еще до того, как вам придется вслух сказать «нет» тому, кто этого не услышит.
— Вы хотите, чтобы я позволила вам это делать? — спрашиваю я.
— Я хочу, чтобы вы сохранили мой номер, — говорит он. — И я хочу, чтобы вы позвонили, прежде чем станет слишком поздно.
— Похоже, вы хотите послушания, — говорю я.
— Похоже, я хочу, чтобы вы продолжили рисовать на следующей неделе, — говорит он. — По вашему расписанию. В вашем собственном пространстве. Без того, чтобы какой-нибудь человек, читающий темы на Реддит (Прим: Reddit один из самых популярных в мире англоязычных сайтов, сочетающий черты социальной сети, новостного агрегатора и гигантского форума. Пользователи делятся контентом (ссылки, тексты, фото, видео) и обсуждают его в тематических сообществах — сабреддитах, существующих практически по любой теме, от хобби до новостей) о «тихих клиниках», решил, что ваша задняя дверь — это приглашение.
Он прав насчет парней с Реддит. Он прав насчет спонсоров. Он прав насчет сенатора, который с удовольствием бы воспользовался скандалом. Я ненавижу, что он прав. Я ненавижу, что он единственный в этом здании, кто может нажать на три рычага раньше, чем я нажму на второй и заставлю камеры переключиться на что-то другое.
— Прозрачность — это не слабость, — говорю я, потому что мне нужно повторять это не только ему, но и себе.
— Иногда это так, — говорит он, и эту истину он не собирается забывать. Она запечатлена в нем так, как никакое искусство не сможет ее сгладить.
Он подходит чуть ближе, не вторгаясь в мое личное пространство, а лишь настолько, чтобы понизить голос, и я все равно его услышу.
— Когда вы спуститесь вниз, поверните налево, и краем глаза почувствуете вспышку с восточного крыла. Не поворачивайте голову. Это для политика, который еще не знает, что он не получит микрофон. Лайла собирается перехватить женщину, которая думает, что слова «мы сотрудничаем» делают ее умной. Она пресечет это, даже не дав вам понять. Джона почти готов согласиться на предложение, которое поднимет его по карьерной лестнице. Он передумает, потому что мужчине с кофе вдруг понадобятся указания.