Страница 28 из 133
Я делаю шаг вперед, перекрывая путь, по которому она уже шла к балконной двери, и становлюсь точно под таким углом, чтобы она увидела меня, прежде чем остановится. Мы оба будем знать, что это не так.
— Аврора Хейл, — говорю я, и мой голос звучит ровно даже в шуме. — Я Кассиан Уорд. Добро пожаловать на мое мероприятие.
Сначала реагирует ее тело, а потом лицо. Замирание – это напряжение, а не остановка. Затем следует выражение лица – профессиональная улыбка, та самая, которая не позволяет людям подумать, что они вас задели.
— Мистер Уорд, – говорит она. – Спасибо за приглашение.
Она впервые использует это имя, имея в виду конкретное лицо. Она действует честно. Ее слова ничего не скрывают. Ее взгляд скользит то по веревке справа от меня, то по балконной двери, то по Лайле, которая все еще разговаривает с журналистом, то по Джоне, который жестикулирует свободной рукой и смеется, пытаясь сгладить попытку спонсора превратить уличную работу в контент. Она обрисовывает план за три секунды и снова возвращается ко мне.
— Сегодня вечером вы заставили весь зал затаить дыхание, — говорю я. Правда и тактика. Это комплимент, который скорее является важным сигналом, чем комплиментом. На выставке это удалось главной звезде; здесь же ее присутствие производит совершенно иное впечатление.
— Я не знала, что вы здесь будете, — говорит она. Резкость в этом предложении не случайна.
— Вы понимали, что я буду где-то рядом, — говорю я.
Ее подбородок слегка приподнят, словно она хочет сказать что-то еще, но предпочитает молчать.
— Где-то рядом, — повторяет она, словно проверяя это слово на соответствие собственному воображению. Она держит дистанцию между нами строго — на шаг больше, чем обязательная вежливость, на шаг меньше, чем интервью.
В шелке она выглядит по-другому. Я чувствую непреодолимое желание поднять ее запястье и посчитать пульс, как я это делаю в приемном отделении. Но я отбрасываю эту мысль. Я не прикоснусь к ней без ее разрешения. Сдержанность здесь не добродетель, а план.
— Ваши цитаты из Леджер были безупречны, — говорю я.
Я хочу провести следующие тридцать секунд без Лайлы и Джона. Я не хочу войны. Я хочу близости и разговора.
— Наверху есть более тихое место, — говорю я Авроре. — Никаких камер. Две минуты. Можешь уйти, если захотите.
Глава 11 – Аврора
Канаты затягиваются, и шум стихает, словно кто-то раздвинул двери между мной и остальной частью ночи.
Я иду первой, на полшага впереди него, потому что мне нужен ракурс, а не тень. Коридор отделан светлым деревом, линии четкие, а освещение идеально настроено так, чтобы подчеркнуть кожу и не оставлять отпечатков пальцев. Из скрытых динамиков доносится классическая музыка, которая позволяет людям не шептаться, заполняя тишину. Воздух здесь прохладнее, словно откуда-то доносится морской ветерок. Я осматриваюсь, как всегда. Вижу две фотографии в рамках, висящие на уровне глаз — промышленные краны на рассвете, лица, наполовину повернутые от камеры, словно удивленные и довольные. В стекле не вижу ни красного огонька камеры, ни объектива, только свое отражение.
Он меня не торопит. Кассиан останавливается каната ограждения, позволяет ему опуститься и на мгновение замирает, словно отмечая расстояние между коридором и комнатой впереди. Он не разговаривает, пока мы двигаемся; ему это не нужно. Люди, умеющие управлять обстановкой в помещении, не наполняют их своими голосами. Они позволяют обстановке делать свою работу.
Коридор поворачивает и заканчивается у двери, которая выглядит как все остальные двери здесь, за исключением того, что это не так. Он постукивает по площадке, примыкающей к стене, и защелка открывается с тихим щелчком. Звук громче, чем должен быть. Он отходит в сторону, чтобы я могла войти первой, жест, который выглядит одновременно вежливым и контролируемым испытанием: если бы он хотел заставить меня пройти через узкое место, это произошло бы именно здесь. Я знаю, что не стоит заходить в помещение вслепую. Я поворачиваюсь, наклоняюсь достаточно, чтобы рассмотреть планировку, и только после этого иду.
Гостиная – это тихий уголок. Стеклянные стены от пола до потолка создают ощущение, что гавань находится так близко, что до нее можно дотронуться. Приглушенное освещение, два кресла с подлокотниками, узкий буфет с графинами и чистым хрусталем, ковер, который приглушает шум обуви. Стекло холодное даже отсюда; я чувствую этот холод, даже не прикасаясь к нему. Камер не видно. Это не значит, что их нет. Это значит, что если они здесь, то спрятаны лучше, чем я могу себе представить.
Я делаю два шага внутрь и останавливаюсь там, где могу видеть и дверь, и окно, не поворачивая головы слишком сильно. Он позволяет двери закрыться с еще одним тихим щелчком. Шум переходит в гул, характерный для дорогого холодильника. Он остается у двери, не загораживая ее и не отходя. Его присутствие излучает чувство принадлежности к помещению без театральности. Это операционная, но без крови.
— Выпьем? — спрашивает он.
— Нет, спасибо. — Я кладу руки на спинку одного из стульев. — Я здесь, потому что это гала-вечер вашего фонда. А не из-за вашей визитки.
Полуулыбка, мелькнувшая на его лице, говорит о том, что он ожидал этого ответа, и ему понравилось, что я ею воспользовалась.
— И все же вы позвонили, — говорит он.
— Потому что мне нравится знать, кто находится в моей студии.
Он не моргает.
— Справедливо, — говорит он и делает два шага дальше, все еще вне досягаемости моей руки. Он не теснит меня и не предлагает сесть. Он позволяет мне выбрать место, чтобы я потом не могла сказать, что он загнал меня в угол без моего согласия.
Он смотрит на меня так, как смотрит медик перед тем, как кого-либо коснуться. Взгляд такой же, как при рентгеновском обследовании. Я не замираю, потому что мне доводилось замирать и под худшими взглядами. но она не такая, как у мальчиков из приёмных семей или мужчин, которые стремятся воспользоваться плодами женского труда. Это тяжесть человека, чьи решения остаются в силе, даже если его самого нет в комнате.
— Вы рисуете то, чего не понимаете, — спокойно говорит он. В этом нет обвинения, просто диагноз, с которым можно согласиться или нет. — Есть люди, которые могли бы причинить вам боль из-за этого.
Моя внутренняя напористость проявляется, словно щит.
— Тогда перестаньте подкрадываться тайком. Если вас это так беспокоит, будьте откровенны.
Он изучает мое лицо. Я смотрю на его челюсть, потому что именно там у мужчин виден пульс. Небольшое движение отвечает мне, а затем исчезает. Он хочет рассказать историю о том, почему он не склонен к откровенности. Но он не рассказывает ее. Вместо этого он спрашивает тем же ровным тоном, что и по телефону:
— Вы сегодня вечером заперли заднюю дверь?
Это застревает у меня в груди, прежде чем доходит до ушей. Не потому, что я забыла про замок. Я проверила его три раза. Это происходит потому, что предложение не гипотетическое. Он был достаточно близко, достаточно недавно, чтобы знать, когда замок иногда заедает, а когда поддается. Гнев вспыхивает и выбивает из меня весь воздух. Я прислоняюсь бедром к углу стула.
— Вы не имеете права так поступать. Вы не имеете права обращаться с моим пространством как с полем.
— Это ваше пространство, — машет он рукой. — Я знаю, где проходит моя граница. И я знаю, когда другие мужчины решают, что эта граница к ним не относится. — Он слегка наклоняет голову к стеклу. — Там внизу находятся пять мужчин, которые любят открытые двери. Не все из них c фотоаппаратами. Некоторые носят ножи, которые вы не увидите.