Страница 26 из 133
Где-то между волосами и серьгами она роняет то, что, как ей кажется, невинную фразу.
— Ходят слухи, что основатель может действительно появиться, — слишком небрежно сообщает она мне. — Вживую. Обычно он — призрак. Или фотография рядом с чеком.
— Уорд, — выдохнула я.
Она смотрит на меня в зеркало.
— Ты сказала, что его голос был... — Она пытается подобрать слова, которые звучали бы безэмоционально, и находит: — Ровный.
Это простое слово нельзя назвать нейтральным. В моей голове оно звучит как гудок телефонной трубки.
— Если он будет там, тебе ничего не нужно делать, — говорит она. — Мы можем зайти, пройтись кругом, улыбнуться нужным камерам, сделать пожертвование на что-то важное, украсть три канапе и уйти, прежде чем они начнут придумывать для тебя речь.
— Знаю, — говорю я. Мой пульс резко учащается, настолько сильно, что кожа на шее выдает меня. Лайла делает вид, что не замечает. Она прикалывает последнюю мелочь и отступает назад.
— Только посмотри! — восклицает она.
Платье сидит так, будто оно точно соответствует моему образу. Мои лопатки выглядят как линии. Низкий узел, который она заплела из моих волос, едва держится, а значит, продержится всю ночь. Лицо мое без лишних деталей: ресницы ровные, губы оттенка, который не конфликтует с шелком, ничего не растекается, когда я потею. Краска на костяшках пальцев видна под лампой. Я один раз сгибаю руку, и мышца двигается. Лайла кивает в зеркало, словно создала меня.
— Хорошо, — говорит она. — Ты выглядишь как идущая на войну в бальном зале.
— Романтично, — усмехаюсь я.
— Реалистично, — говорит она.
Джона стучит и входит задом наперед, неся сумку с одеждой, словно контрабандист. Он останавливается, увидев меня, и на секунду глупая ухмылка исчезает, оставляя после себя что-то другое.
— Ну, привет, — присвистывает он. Затем приходит в себя. — Ты выглядишь как проблема, для которой у меня нет слов. В хорошем смысле.
— Не нужно создавать неловкую ситуацию, — говорит Лайла, протягивая ему валик для чистки одежды, чтобы занять его руки. — Она и так уже замужем за своими принципами. А ты здесь, чтобы носить вещи и выглядеть дружелюбным.
Он делает и то, и другое. Он демонстративно кланяется посреди студии, чтобы разрядить обстановку, которая могла бы возникнуть.
— К вашим услугам, миледи», — говорит он. Я провожу пальцем по шелковой ткани у бедра, чтобы проверить наличие статического электричества; его нет. Лайла быстро фотографирует нас троих, потому что она сентиментальна и любит доказательства, даже когда делает вид, что это не так.
Мы едим порции простой пасты стоя, как грешники, потому что Лайла настаивает на углеводах и здравом уме перед вечером воздушных поцелуев. Джона рассказывает историю о клиенте, который пытался расплатиться с ним «рекламой» и корзиной крафтовых солений. Тот отказался и от того, и от другого. Мы смеемся, как гиены. Мой телефон вибрирует один раз на стойке.
Неизвестный номер: Мы будем присутствовать, но вне кадра. Действуют те же правила, что и для дня предварительного показа.
Я блокирую экран, не отвечая.
Мы покидаем студию в шесть часов на машине, которую Лайла уговорила предоставить для нас галерею. Я запираю дверь, дважды проверяю, а затем заставляю себя остановиться. Джона садится на заднее сиденье с чехлом для одежды, которую он отказался надеть сразу, чтобы не помять. Лайла садится на переднее сиденье и обсуждает с водителем улицы, словно лично проектировала город. Я сажусь позади нее и прижимаю руку к колену, пока не убеждаюсь, что оно не дрожит.
Город проносится мимо, словно тоже решил нарядиться. Праздничные огни все еще висят там, где их забыли снять. Гавань мерцает вдали. В терминале, где раньше хранились контейнеры, теперь проходят вечеринки. Когда мы подъезжаем, здание преображается: люстры свисают с открытых балок, словно замерзшие водопады; ковер тянется по ступеням; воздух пахнет морем и чем-то дорогим, но каким-то непонятным образом. Охрана стоит достаточно заметно, чтобы доноры чувствовали себя важными, и достаточно незаметно, чтобы делать вид, что их не существует.
— Глубокий вдох, — говорит Лайла, держа руку на дверной ручке, как судья. — У нас есть план. Мы заходим. Находим человека за стойкой, который мне должен услугу. Берем твой бейджик, чтобы тебя не спрашивали твое имя, словно вы супруги. Делаем круг. Останавливаемся в боковой зоне отдыха, чтобы убедиться, что твои вещи сидят ровно. Две камеры снимают твое лицо ровно десять секунд. Мы съедаем пару канапе. Уходим, когда я дважды постучу тебя по запястью. Согласна?
— Согласна. — Я смотрю на Джона. — Ты в порядке?
Он отдает честь, держа в руках чехол для одежды.
— Я здесь, чтобы быть дружелюбным и поднимать тяжелые вещи. А еще я могу улыбаться. С улыбкой на лице я выгляжу как щенок. Они не будут знать, что со мной делать.
— Они попытаются тебя усыновить, — фыркает Лайла. — Оставайся поближе к нам, иначе какой-нибудь хедж-фонд заберет тебя домой.
Мы поднимаемся. Ковер заглушает звук каблуков. Вход открывается, и пространство для мероприятий делает то, для чего было спроектировано: вмещает тысячу человек и создает ощущение призыва. Тихий джаз доносится из ниоткуда. Свет люстр падает на кожу и превращает спонсоров в тех, кто думает, что делает доброе дело, потому что их хорошо освещают. Столы для тихого аукциона завалены обещаниями: «Пакет надежды», «Грант на восстановление», «Инкубатор инноваций». Женщина в платье, стоимостью с целую машину, пробует что-то на ложке и закрывает глаза, как будто ложка решила какую-то реальную проблему.
На стойке регистрации работают люди, чьи улыбки говорят о профессионализме. Лайла пролезает без очереди, извиняясь, хотя это и не звучит как извинение, и называет мое имя, прежде чем сотруднику за компьютером приходится спрашивать. Ей выдают бейджик и небольшой конверт с номером столика и карточкой с просьбой указать «предпочтения по фотосъемке». Лайла пишет «никакой фотозоны, только двое, свободно перемещающиеся по залу» и задвигает конверт обратно, как будто зарабатывает на жизнь подписанием договоров.
Мы двигаемся как единая команда. Первый фотограф пытается сделать снимок раньше, чем я успеваю среагировать. Лайла корректирует ракурс, и мы даем ему нужный кадр, не выставляя себя на показ сразу.
— Аврора! — щебечет женщина у моего уха, а затем, не дожидаясь моей заинтересованности, называет свое имя. Она хватает меня за предплечье пальцами, которые говорят о том, что она занимается пилатесом и организует благотворительные обеды. Она говорит, что ей понравилась статья в Леджер и что я делаю «важную работу». Я говорю спасибо, не подпрыгивая на слове «важная», как на батуте. Мы продолжаем движение.
В боковом зале фреска Джоны висит вместе с двадцатью другими работами на общей стене. Она отражает его характер: смелые линии, яркие цвета. Они заставляют вас что-то почувствовать, прежде чем вы примете решение. Мои три небольшие работы стоят на стене поменьше рядом с баром, где есть вода и шампанское. Они выглядят неплохо. «Кисти рук» расположены ровно. «Бегун» расположен так, что у вас есть возможность перевести дух, прежде чем вы доберетесь до него. «Скулы, которые я ненавижу» в этом освещении выглядят менее броско. Я касаюсь пальцем нижней части рамы этюда руки, чтобы поглотить статическое электричество, прежде чем это сделает толпа, и отступаю назад.
— Отлично, — говорит Лила. — Мы продолжаем движение.
Да, это так. На гала-вечере кажется, что пол движется под тобой. Люди скользят по желаемым потокам, притягиваясь туда, где собираются камеры. Сцена в дальнем конце оформлена, но не выглядит нарядно: изысканный баннер, но подиума пока нет. Я невольно замечаю выходы. Охрана наблюдает, не глядя. Один из них может быть Уордом. Двое точно принадлежат заведению. Один из них – из тех, кого не замечаешь, если не научился замечать. Он потягивает кофе, который на самом деле не пьет, и двигается, когда движется толпа, и замедляется, когда замедляемся мы. Он похож на соседа. Но это не так.