Страница 25 из 133
— Я не собиралась надевать это платье на погрузочную площадку, — говорю я. — Даже я бы так не поступила.
Он достает из пакета пирожное и протягивает его мне, словно примирительный жест.
— Ешь. У тебя такое исхудавшее лицо.
— Ты говоришь как Лайла, — стону я, но все равно отрываю кусочек. Горячее и сладкое действуют на меня как лекарство.
Он постукивает по ближайшей чашке кофе.
— Выпей. Впереди целый день. — Он смотрит на приглашение и морщит нос. — Ты рада стать селебой?
— Я рада, что переживу эту ночь, не дав никому цитату, которую они смогут мусолить три месяца, — говорю я. — Это считается?
— Это единственный вид волнения, который я уважаю, — говорит он, затем вытирает сахар с большого пальца о джинсы, словно постоянно забывает о существовании салфеток. — Ладно, логистика. В полдень я еду на фургоне к терминалу, чтобы доставить свою фреску на общественную стену — не делай такое лицо; это безвкусно, но это деньги. Им нужно несколько небольших работ из твоей серии в боковом зале. Не аукцион, просто… ну, ты понимаешь… „контекст“. Кураторское слово. Я сказал им, что помогу доставить их туда, чтобы тебе не пришлось поднимать ящики в день вечеринки.
— Какие именно? — спрашиваю я, стараясь не превратить слово «контекст» в оружие.
— «Кисти рук», «Бегун» и «Скула, которую я ненавижу», — говорит он. — Не ключевые полотна. Они просили. Я сказал «нет». Не волнуйся. Я придумал отговорку.
— Тебе не стоило…
— Да, — говорит он. — Думаешь, я позволю им украсть твою центральную композицию для селфи спонсоров? Твоя работа мне нравится больше, чем жареные креветки. А жареные креветки мне очень нравятся.
Мы сворачиваем три маленьких холста вместе. Он делает это осторожно, но не показывает этого. Мы двигаемся вокруг друг друга, не задевая локтями. Он тихонько насвистывает, когда поднимает холст — один из признаков того, что он о чем-то думает, но не хочет говорить. Я жду.
Он ставит завернутый сверток вертикально у двери.
— Знаешь, это хорошо, — говорит он, не глядя на меня. — Этот ажиотаж. Работа Леджер. Музей говорит так, будто открыл для себя живопись, но не в отвратительном смысле. Ты это заслужила.
— Это не приз, — говорю я.
— Знаю, — пожимает он плечами. — Это рот, который нужно кормить. — Он бросает взгляд на мои руки. — Ты все еще рисуешь этими маленькими плоскими кистями? Я принес тебе чудовищную. — Он, словно фокусник, вытаскивает из куртки дешевую кисть из хозяйственного магазина. Щетинки жесткие и уже выпадают. — Для грунтовки. Или чтобы бросить в человека, который скажет что-нибудь глупое.
— Я могу делать и то, и другое, — говорю я и кладу кисть на полку, где она будет храниться до тех пор, пока мне не понадобится что-нибудь не слишком хрупкое.
Мы едим выпечку слишком быстро, потому что оба забываем есть как нормальные люди, когда торопимся. Он выпивает половину кофе залпом и корчит гримасу, как ребенок, пытающийся не выплюнуть лекарство.
— Я соврал. Я ненавижу твой кофе. Он на вкус как наказание.
— Попей воды, — смеюсь я.
— Только после того, как я, как дилетант, выкурю на улице несколько сигарет, — весело говорит он. Он больше не курит. Ему нравится этот образ.
Он поднимает первый сверток и смотрит на дверь.
— Грузовик стоит в переулке. Зайду и уйду. Никаких папарацци, стажеров и хаоса.
— Лжец, — усмехаюсь я, потому что хаос следует за ним, как растерянный щенок. Он ухмыляется.
— Две ходки, — говорит он. — Три, если я остановлюсь, чтобы купить тебе еще кофе. — Он легонько толкает меня в плечо, потому что по своей природе он тактильный человек, и я позволяю ему это. Дверь щелкает. Коридор поглощает его.
Комната кажется другой, когда его нет, словно изменилась какая-то частота. Я проверяю заднюю дверь, потому что теперь всегда буду проверять ее. Замок держится. Ткань, накрывающая камеру, висит. Приглашение лежит в свете лампы, словно оно будет ждать столько, сколько потребуется.
К одиннадцати мы упаковали и подготовили все, что требовалось. Джона пишет из переулка:
Джона: Все загружено. Вернусь к часу, чтобы забрать тебя, если хочешь, я подвезу тебя на укладку.
Он добавляет баллончик с краской и звездочку, потому что для него все – театр, даже когда он действительно этого хочет.
Я: В 11 Лайла берет меня в заложники. Если хочешь посмотреть, как я буду драться с платьем, встретимся позже.
Джона: Я живу ради этого.
Лайла появляется словно буря. Ее шарф – целое событие. Ее сумка выглядит так, будто в нее поместится маленький ребенок, и, вероятно, так оно и есть. Она осторожно целует меня в щеку, не задевая кожу, и бросает на стул охапку ткани, словно фокусник, демонстрирующий свой трюк. Сиреневое платье ловит свет, а затем отражает его обратно. Сияние, а не блестки. Шелк, который не лжет. Она на седьмом небе от счастья.
— И так, — говорит она, задыхаясь. — У меня есть несколько вариантов, но я уже знаю, какое тебе стоит надеть. И прежде, чем ты сделаешь макияж, знай, что у него есть лямки. Оно скроено так, чтобы подчеркнуть твое тело. Оно не сковывает движений и не мешает тебе. И оно взято напрокат из секретного гардероба королевской галерей, а это значит, что оно пережило гораздо худших людей, чем тех, кого ты встретишь сегодня вечером.
Она подносит его к моему телу и издает довольный звук.
— Видишь? — говорит она. — Это оружие.
— Оно с открытой спиной, — говорю я.
— Именно так, — говорит она. — У тебя красивая спина. Похоже, такими линиями мог бы гордиться любой рисовальщик. Мы сделаем минималистичный макияж лица, чистые глаза, настоящие губы, волосы уложим в низкую прическу — ничего такого, что нельзя было бы смыть за пять минут, когда вернешься домой и снова решишь стать енотом.
— У меня краска на костяшках пальцев, — говорю я.
— Мы оставим это, — говорит она. — В качестве подписи.
Она непрерывно комментирует происходящее, вытаскивая из сумки чехлы для одежды, булавки и маленькие коробочки. Это представление, но и прикрытие. Она знает, что я лучше справляюсь с разговором, когда мой мозг пытается приспособиться к самозащите. Она поворачивает меня к большому зеркалу возле полки и застегивает молнию. Шелк скользит. Я поворачиваюсь, и ткань движется в такт моих движений. В зеркале видна женщина, которая не рисует в толстовке за рабочим столом под лампой. Она выглядит старше и ничуть не жалеет об этом.
Лайла отступает назад и прищуривается, словно выравнивает кадр.
— Хорошо, — говорит она. — Лучше, чем хорошо. Опусти руки. Расслабь плечи. Дыши. — Она подходит сзади и разглаживает шелк у моих ребер, словно охранник, проверяющий шов. — Ты прекрасна, — говорит она, но произносит это как факт, а не как комплимент. — И, прежде чем ты скажешь, что тебе все равно, красива ты или нет, я знаю. Дело не в этом. Дело в том, чтобы войти в помещение, предназначенное для определенных людей, и не извиняться за то, что ты вошла.
Она достает из сумки маленькую коробочку и открывает ее. Внутри бархата лежат две простые серьги, достаточно маленькие, чтобы их нельзя было украсть.
— Взяла напрокат, — говорит она. — Страховка на них больше, чем на здание. Не потеряй их, иначе нам придется выйти замуж за богатого человека, чтобы оплатить неустойку.
Пока она работает, мы обсуждаем практические вопросы. Она упоминает кейтеринг так, будто это имеет значение, потому что хочет поговорить о чем-то, что не связано с мужчинами.
— Знаменитый шеф-повар, — говорит она. — Имя, которое я не могу произнести. Маленькие порции, которые на вкус такие, словно их приготовила чья-то бабушка на кухне размером с чулан. Мы съедим углеводы перед тем, как идти, а потом сделаем вид, что нам нравится пенопласт.