Страница 22 из 133
Глава 8 – Кассиан
Отсюда гавань выглядит как тусклое металлическое полотно, испещренное кильватерным следом буксира, направляющегося к дальнему пирсу. Чайки, используя ветер у волнореза, ищут восходящие потоки, переливаясь белым на сером фоне. Стеклянные стены конференц-зала превращают город в движущуюся открытку: краны, штабелированные контейнеры, пассажирский паром, скользящий в гавань с включенными огнями.
Ее голос тоже никуда не девается. Он живет там, где я храню жизненные показатели: хрупкий, обвиняющий и ровный.
Стол в штабе слишком чистый для того, для чего он предназначен. Документы разложены в три стопки: отчеты о приеме пациентов из приютов — медицинские карты, графики терапии, планы выписки; вырезки из прессы о выставке Авроры — Леджер, два небольших издания, несколько онлайн-публикаций; и макеты для гала-вечера Фонда — глянцевые приглашения, накладки на план помещения, черновики списков VIP-гостей. На стопке с прессой лежит распечатка главной работы с ее шоу. Фотографу в тот вечер повезло со светом. Полоса вдоль основания стола для неподготовленного глаза выглядит как обычная полоса. Для тех, кто знает, это именно та изогнутая линия, которая должна быть.
Дверь со свистом открывается, ударяясь о ковер. Мара Патель садится, уже разглядывая светящийся планшет. Ей около сорока пяти лет, она бывшая сотрудница гуманитарной организации, рукава закатаны, волосы собраны назад, без лишних эмоций, а ум ее как бухгалтерская книга. Она садится слева от меня, не дожидаясь, пока ей предложат место.
— Доброе утро, — поздоровалась она, не глядя на гавань. Сначала она оглядела стол, потом меня. — Вы пришли рано.
— Я не спал, — отвечаю я.
Она понимает, что это значит, и не утруждает себя этим.
— Вам сначала нужно услышать основные результаты. — Она постукивает по планшету, зеркально отображая экран на стене. Графики растут. — Взлет в социальных сетях по всем каналам с 17-го блока: плюс 182% показов, плюс 71% вовлеченности, переходов на страницы программы на 55%. Небольшие пожертвования в долларах выросли на десять пунктов. Взносы среднего уровня удвоились за три дня. Мы получили пять запросов от фондов, которые проигнорировали нас в прошлом квартале.
— Пресса? — спрашиваю я.
— Статья в Леджер была чистой. Никакой провокации, вызывающей травму. Они правильно оформили ее согласие. — Она пролистывает слайд с вырезками. — Два небольших издания уважительно подошли к теме. Один блог попытался использовать слухи — о «тихих клиниках» — но заглох в комментариях. Ваше замечание редактору о юридических рисках помогло.
— Не упоминайте мое имя в этом предложении, — говорю я.
— Хорошо, — говорит она. — Записка фонда.
— Ее объемы продаж?
— Два заказа от совета директоров Мирроу. Один частный коллекционер, увлекающийся музейным искусством, хочет приобрести «На бегу». Джесса, — она имеет в виду нашего специалиста по грантам — говорит, что оформление грантовых документов идет по плану, и первая выплата состоится в понедельник. Она хочет, чтобы вы подписали письмо, чтобы сохранить отношения «личными». Это ваше слово. Не мое.
— И не мое тоже, — говорю я. — Поставьте мою подпись на счетах. Не указывайте мое имя на стене.
— Поняла. — Мара, не спрашивая разрешения, кладет планшет на пол и тянется к стопке печатных изданий. Она читает быстро, губы двигаются по двум строкам, словно измеряя тон.
Дверь снова открывается. Входит Рейд. Мой начальник службы безопасности, словно дверной косяк, который он когда-либо проверял и решил не ломать. Ему чуть за сорок. Он почти не разговаривает. Манжета его костюма выдает наручные часы, принадлежавшие его отцу, с поцарапанным стеклом — такая сентиментальная деталь, которая никогда не упоминается в его отчетах об инцидентах. Под мышкой он держит папку с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ВНУТРЕННЕГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ». Он кладет ее на стол и двумя пальцами проводит по дереву, так точно, что она останавливается прямо передо мной.
— Доброе утро, — говорит он.
Я киваю.
— Докладывай.
Он открывает блокнот, ручка уже без колпачка.
— Аврора Хейл, — начинает он, как будто я не знаю ее имени. Это не для меня. Это для протокола. — Распорядок дня: студия, галерея, кофейня на Третьей улице. Замеченная спутница: Лайла Р., — дружелюбная, заботливая, ни в чем не замешанная. Ночное расписание: переменное. Камера в студии остается закрытой в зависимости от действий объекта. Зачистка заднего переулка прошла чисто. Точки входа в здание остались без изменений. Мы добавили человека через дорогу, на третьем этаже, у окна, в поле зрения ее двери. Он меняет место в полдень, чтобы избежать повторяющегося движения.
— А что насчет неизвестного отпечатка каблука у задней двери? — спрашиваю я.
— Не наши, — говорит он. — Мы определили размер обуви и вероятную марку по фрагменту — мужская деловая обувь, европейский размер, от 42 до 44. Дождь прошел до того, как метка высохла; следов протектора не было видно. С тех пор это не повторялось.
— Вы нашли отпечаток пальца на камере в здании? — спрашиваю я.
— Камера в коридоре наша. На внешнем ракурсе в углу в 19:21 в ночь выставки появилась тень. Это мог быть кто угодно в темном пальто. Походку мы использовать не можем. Мы улучшаем изображение.
— Это в приоритете, — говорю я. Он один раз кивает.
— Другие факторы риска, — продолжает он. Он открывает папку и переворачивает страницу левой рукой, а правой пишет на блокноте — старая привычка, которая никогда его не останавливала. Он раскладывает лист, на котором в заголовке написано ДЖОНА АМАРИ. Это одностраничный документ с четкими данными: Художник-муралист. Известен как активист. Недолгие отношения два года назад. Общается по СМС. Известен своей добротой и импульсивностью. Он быстро переходит к следующему пункту. — Высокий риск, связанный с близостью, — говорит он вслух. — Не потому, что он представляет угрозу в традиционном смысле. Потому что он мужчина, заметный и невнимательный к деталям. Камеры видят его возле ее двери, появляются слухи. Пресса видит его рядом с ней на гала-вечере, появляется заголовок.
— Он имеет отношение к чему-нибудь, о чем мы заботимся? — спрашиваю я.
— Стены, — говорит Рейд. — Не наши. Он в списке участников установки декораций в боковом зале во время гала-вечера. Он не знает, что сооружение, которое он называет общественной стеной», находится рядом со стеной, созданной за счет средств, предоставленных нашими благотворителями. С ним все в порядке, пока он не мешает.
— Проверьте его, — говорю я. — Никаких грубых игр. Если он чист, он останется чистым. Если нет, я хочу узнать об этом до того, как он сам об этом узнает.
— Принято, — говорит Рейд, делая пометку.
Он сдвигает следующую страницу по столу. Это обрывок служебной записки на официальном бланке, которая выглядит так, будто не носит политического характера. Сенатор Хэтч — Запрос: «Тихие клиники» / «Государственно-частное партнерство». Язык такой, какой используют, когда хотят казаться осторожными, но при этом копают ямы.
— Он вынюхивает, — говорит Рейд. — Вчера помощник сотрудника позвонил в три известных приюта и одну из наших партнерских клиник, чтобы узнать про лицензии и квалификации. Он спросил на условиях анонимности, документировали ли какие-либо местные художники перемещение людей в нелицензированные помещения и из них.
— Ему нужен скандал, на котором он сможет заработать, — говорит Мара, бросив взгляд на записку. — Он слишком мягко относится к комитету. Предвыборный сезон — это маленький бог с громким ртом.
— Не давайте ему повода для скандала, — говорю я. — Если его сотрудники позвонят снова, они узнают нашу официальную версию: фонд поддерживает юридические услуги, временное жилье и лицензированную терапию. Мы не комментируем вопросы безопасности. Никто не произносит слово «Убежище». Если кто-то использует слово «подполье», я хочу, чтобы его имя было внесено в эту папку к концу дня.