Страница 20 из 133
Джона: Кофейня/магазин красок? Я принесу хорошие маркеры.
Без вопросов. Он говорит серьезно. Он считает сообщения договором. Он приходит, когда обещает, и уходит, когда просишь. Мне нравятся эти качества.
Аврора: Напряженное утро. Возможно, завтра в студии.
Я специально пишу так, чтобы это не звучало как «да» с сердечком или «нет» с ножом.
Он отвечает поднятым большим пальцем и смайликом в виде баллончика с краской, потому что он мультяшный персонаж. Лайла наблюдает за мной, ничего не говоря. Она отодвигает пирожное и убирает со стола крошки.
За столиком позади Лайлы раздается взрыв смеха. Звонит телефон. Кто-то на кассе просит добавить еще ванильного сиропа. Я открываю блокнот, чтобы отвлечься. Не задумываясь, я рисую диагональ, потом еще одну, затем подъем, где угол меняется возле площадки. Это такая лестница, которую рисуешь только в том случае, если достаточно часто по ней ходил, чтобы ноги запомнили поворот раньше, чем глаза.
Лила наклоняется, чтобы посмотреть. Я кладу руку на страницу, прежде чем она успевает увидеть нижнюю строку.
— У тебя красивая форма, — легкомысленно замечает она.
— Ничего особенного, — говорю я и закрываю блокнот с хлопком, от которого подпрыгивает кусочек круассана. — Набросок.
— Мм-м. — Она читает выражение моего лица и оставляет меня в покое. — Я сказала галерее, что мы подтвердим осмотр с Мирроу к полудню, — говорит она. — Они хотят привести двух сотрудников отдела образования и одного сотрудника службы безопасности. Можно сказать «нет» охране, но я думаю, что мы должны разрешить им прийти. Когда в предложении произносится слово «согласие», плохие люди становятся менее дерзкими. Мне нравится делать плохих людей слабыми.
— Принято к сведению, — говорю я. Переворачиваю конверт. На обратном адресе — шикарное здание в Нижнем Манхэттене с грифельным лобби и охранником, который теперь знает меня в лицо, потому что дважды за последние полгода видел, как я следовала за Лайлой в лифт, чтобы оставить пресс-пакет. Фонд Уорда. Печать, выдавленная на клапане, достаточно выпуклая, чтобы зацепить ее ногтем. Я провожу ногтем по краю, и остается тонкая белая линия.
— Джона будет на гала-вечере, — небрежно говорит Лайла, словно обсуждая погоду, а затем смотрит на меня аккуратно.
— Откуда ты это знаешь?
— Представители уличного искусства проводят масштабную акцию в боковом холле в рамках общественной инициативы, и они привлекли около двадцати художников-муралистов для создания работ, которые будут выставлены на благотворительный аукцион, — говорит она. — Это безвкусно, но в целом неплохо, это позволит собрать деньги и даст богатым людям почувствовать, что они прикоснулись к стене. Джона в списке. Он любит чеки; он любит благотворительность; он любит бесплатные бары.
— Это гала-вечер, — говорю я. — Это не бесплатный бар. Это аукцион, замаскированный под вечеринку.
— Не порть мои шутки, — говорит она. — Суть в том, что ты не будешь одна, если пойдешь туда. Я буду там. Джона будет там. Половина города будет там. И — да — Уорд будет там с бейджиком, на котором, вероятно, написано «Уорд», потому что он думает, что так люди и устроены.
— Не надо, — говорю я, и это вырывается быстрее, чем я хотела. Лайла поднимает руки.
— Я знаю, — говорит она тише. — Я знаю. Просто мне не нравится, как он ворвался в твою жизнь, как это делают знаменитые мужчины, уже протянув руки.
— Ему плевать на славу, — говорю я, потому что я в это верю. — Ему важно закрывать двери и говорить себе, что ключи от них у него не в руках.
— То же самое, что оказаться не с той стороны двери, — говорит она.
Мы ненадолго замолкаем. Я сосредотачиваюсь на кофе. Она сосредотачивается на круассане. Мой телефон снова вибрирует; на этот раз это из галереи: завтра пресс-показ — окончательное количество участников: 17. Музей подтвердил присутствие двух сотрудников. Охрана Мирроу просит пять минут на общение с со мной перед входом. Я отвечаю.
Аврора: Да — пять минут. Никакой съемки. Никаких прямых вопросов людям.
Я не пишу участникам, хотя в электронном письме это используется. Я начала вносить эту поправку даже во сне.
— Ты же знаешь, что там будут люди, — говорит Лайла, словно про себя. — На предварительном показе. На гала-вечере. Люди повсюду. Они словно призрачные создания с изысканным вкусом.
— Я знаю, — говорю я.
— Ты же знаешь, — говорит она, — что можешь написать мне сообщение, если увидишь что-то, что тебе не понравится, и я устрою скандал в баре, все уйдут, и мы попадем в новости.
— Я не хочу попасть в новости, — говорю я.
— Я не хочу, чтобы он, глядя на тебя, назвал это благотворительностью, — говорит она. — Мы оба не получим того, чего хотим.
Мимо нашего столика проходит малышка, держащая в руках недоеденный банан и руку родителя, с широко раскрытыми глазами, словно мир — это музей, куда она не покупала билеты. Ее рот открыт от изумления при виде витрины с выпечкой. Лайла смотрит на нее и смягчается.
— Я стану той мамой, которая будет подкупать своего ребенка кишем, — говорит она.
— Ты ненавидишь киш, — говорю я.
— Дело в принципе. Яйца полезны для мозга. — Она облизывает большой палец, где прилипло варенье, а затем корчит себе гримасу. Потому что она ненавидит липкие руки. Она порылась в сумке и, не глядя, бросила мне упаковку влажных салфеток. — Для ногтя, — сказала она. — Ты его ковыряла. Он будет кровоточить.
Она права. Синее пятно оставило четкую линию под ногтем, и я все время переживаю, как будто могу решить эту проблему, только усугубив ее. Я беру салфетку, протираю ею ноготь, затем складываю и повторяю. Пахнет искусственным лимоном. За Лайлой раздается звонок над дверью. Моросящий дождь впускает двух мужчин в костюмах, соответствующих стоимости моей аренды, с улыбками, похожими на приглашения на встречу. Они оглядывают комнату так, как мужчины оглядываются, когда считают, что комната принадлежит им. Мои плечи все еще слегка опускаются, когда они выбирают столик у двери, а не в глубине комнаты.
— Эй, — тихо говорит Лила. — Я вижу. Все в порядке.
— Я знаю, — говорю я. — Я просто…
— Тебе не нужно оправдывать ту часть себя, которая воспринимает выходы как стихи, — говорит она. — Ты это заслужила.
Меня избавляет от необходимости кивать головой тот факт, что телефон снова завибрировал.
Неизвестный номер: Мы подтвердили ваш запрос в музее.
Текст безупречен. Тон такой, что я могла бы написать его во сне. Номер тот же самый, что засел у меня в голове в ту ночь, когда я прижала уголок карточки к ладони. Он не пишет своего имени в сообщении. Ему это не нужно. Я смотрю на него на три секунды дольше, чем нужно, и кладу телефон экраном вниз на стол, словно он пытался меня укусить.
— От него? — спрашивает Лила.
— Да.
— Что он хочет подтвердить?
— Завтра Мирроу будет работать по правилам галереи, — говорю я. — Никто не будет снимать без разрешения. Не будет никаких прямых вопросов к людям. Он воспользовался твоей просьбой.
— Нет, — говорит она. — Он использовал местоимение «мы». Как в «мы подтвердили». Как в «папа знает лучше».
— Думаю, он имеет в виду логистические моменты, — говорю я.
— Мужчины всегда имеют в виду логистические моменты, — говорит она. — Вот как им это сходит с рук.
— Стоит ли мне сказать ему, чтобы он перестал писать сообщения?
— Ты хочешь, чтобы он перестал писать тебе сообщения? — резко отвечает она.