Страница 17 из 133
— Так это ты тот мужчина, который пытается заполучить меня? — усмехается она.
— Я тот человек, который знает, как удержать тех, кто жаждет открыть двери.
— Пройдя через этот путь первым.
— Нужно идти навстречу проблеме, — говорю я. — Не ждать, пока она сама себя создаст.
— У тебя хорошо получается изображать клетку словно это ремень безопасности, — фыркает она.
В трубке на мгновение воцаряется тишина, и я начинаю думать, хочу ли я что-нибудь сказать или нет. Она не заплачет. Она не бросит трубку в истерике. Она так устроена. Она будет сидеть неподвижно, пока не поймет, что ей нужно. Она уйдет, когда решит, что неподвижности достаточно. Я слежу за ее плечами на экране и даю ей дышать, не заполняя паузу словами, которые я уже не смогу взять обратно.
— А что будет, если я не соглашусь? — наконец спрашивает она.
— Вы не обязаны соглашаться, — говорю я. — Можете повесить трубку. Можете выбросить карточку. Можете попросить галерею перенести предварительный показ в зал без окон и фотографов. Можете решить, что вам не нужен интерес музея. Но я все равно буду держать своих людей между вами и людьми, которые не боятся переступить черту.
— Вы будете это делать, потому что вы защитник, — говорит она, и это слово звучит так, будто она подобрала его двумя пальцами. — Или потому что вы хотите доказать, что можете это?
— Потому что моя работа заключается в закрытии возможностей, — говорю я. — И потому что вы только что изобразили комнату, где, как мы знаем, открытые двери приводят к гибели женщин.
Воспоминания об убежище — это слабый сустав в моем собственном теле. Когда я снова обретаю свой голос, он становится твердым.
— Я не собираюсь разрушать вашу студию, — обещаю я. — Я не собираюсь использовать вашу работу для продвижения нашей миссии. Я не позволю пресс-секретарю фонда поместить ваше лицо на слайды презентации и назвать это партнерством. Я поставлю своего человека туда, где захочет быть камера, если эта камера означает, что вы не можете соблюдать свои правила. Я сделаю это так, чтобы человек, держащий камеру, подумал, что он сам решил переместиться. Вы никогда не узнаете большую часть происходящего. В этом и суть.
— Как мне вас называть?
— Вам не обязательно меня как-либо называть.
— Неверно, — возражает она. — Я говорю по телефону. Имена — это плата за вход.
Она права. Я оставляю карточку с надписью «Для вашей безопасности» и номером телефона, потом говорю таким образом ей, что она мне ничего не должна, и прошу оставаться на линии с голосом, но без номера телефона. Это игра. Я знаю, что не стоит притворяться, что это не так.
— Зовите меня Уорд, — говорю я.
— Как фонд.
— Как место работы.
— Как место, где помогают людям, когда им больше некуда идти, — бормочет она.
— И это тоже.
— Это не имя, — говорит она. — Это стена.
— Я не предлагаю близкие отношения, — говорю я. — Я предлагаю результаты.
— Вы приказали своим людям поднять руку на мои вещи и на мою жизнь? — спрашивает она.
— Я велел своим людям беречь ваши вещи, — говорю я ей. — Один из них передвинул то, что не следовало. Больше он этого делать не будет.
— Они вернутся.
— Мы проверим ваши двери. Мы будем следить за переулком. Завтра утром, перед вашим отъездом на встречу, мы пробежимся по маршруту от вашей студии до галереи. Мы будем там, где вы нас не заметите.
— Вы сейчас в моей студии, не так ли?
Я бросаю взгляд на монитор.
— Нас снимает камера, — говорю я. — Можете закрыть ее. Можете снять завтра. Я установил ее по одной причине. Не по той, в которой вы меня обвиняете.
— И какова причина?
— Та, когда человек, который не является мной, решает, что "анонимность" означает право на что-либо, я могу остановить его, прежде чем вам снова придется доказывать себе, что ваш голос вас не спасет. Та, что, когда слух превращается в машину, ожидающую снаружи, я оказываюсь там первым. Та, когда фонд захочет позвонить вашим коллегам, я смогу позвонить им первым. Та, когда критик, которому нужна карта, решит проследить за вами до дома, на следующий день он напишет о другом.
— Я не просила вас строить сеть, — пробормотала она.
— Вы правы, — говорю я. — Вы этого не делали. Вы создали шоу и свод правил. Моя работа пересекается с вашей. Вот и все.
— Вы хотите, чтобы вас поблагодарили, — говорит она.
— Нет.
— Вы хотите, чтобы вам отдали должное?
— Нет.
— Вы хотите послушания.
Я не обращаю на это внимания, потому что отрицание только усугубит ситуацию. Она хочет посмотреть, вздрогну ли я, когда она назовет причину, по которой мужчины бросаются на женщин после того, как они говорят «нет». Я не бросаюсь. Я убираю все с дороги. Это выглядит как повиновение тем, кто считает, что заслуживает подчинения.
— Я хочу, чтобы вы остались живы, — говорю я. — На ваших условиях.
— А убежища, которые вы построили, — говорит она. — Вы хотите, чтобы их не было на карте.
— Да.
— А я на другом конце этой линии, — говорит она.
— Теперь, когда вы здесь, — говорю я, — да.
Она выдыхает. Это не облегчение. Это перенастройка. Она садится за компьютер. Она кладет карточку на стол и ставит рядом телефон, включив громкую связь. Лампа создает ореол из бумаги и черных чернил. Ее руки замирают. Дрожь исчезает. Когда она снова начинает говорить, ее голос такой же ровный, как и мой в начале.
— Если мы будем поддерживать с вами связь, вы будете делать то, что я скажу, — говорит она. — Никаких людей в моей студии, пока меня нет. Никаких прикосновений к моим инструментам. Никаких камер в галерее завтра, кроме тех, которые одобрит мой куратор. Никаких формулировок в прессе, подразумевающих партнерство. Никаких неизвестных спонсоров в подсобных помещениях. Если вы хотите продолжать свою работу, делайте это так, чтобы не переписывать мои планы.
— Согласен, — говорю я. Я рассчитывал на переговоры. Вместо этого она составила список. А я предпочитаю списки.
— И вы отвечаете на мои вопросы.
— Спрашивайте.
— Как вы попали в мою студию? — она делает паузу. — Без лжи.
— Разрешение на ремонт здания, — говорю я. — Работы с перекрытиями. Мы установили небольшое устройство в шве. Оно не направлено на вашу кровать. Оно не записывает звук. Оно не запускается в прямом эфире, если не сработает датчик движения. Оно не загружает данные в облако. Если вы хотите, чтобы камеру убрали завтра, я пришлю подрядчика в восемь, и к восьми тридцати она будет убрано.
— Кто положил карточку в ванную?
— Женщина, которая работает на меня, — отвечаю я.
— Что у вас на меня есть? — спрашивает она. — Документы? Списки? Я не наивна.
— Пресс-релизы. Расписание интервью. Те же самые публичные материалы, что и в галерее. То, что я запомнил из вашей работы: ваши кисти, то, как вы наносите краску на палитру, чтобы не брать краску не из той стопки, ваша привычка дважды проверять пряди волос, точный оттенок, который вы смешиваете, когда исправляете слишком красные губы под флуоресцентными лампами. Я не веду записи об этом.
— Чушь, — говорит она, но в ее словах нет и намека на остроту. — Вы все сохраняете.
— Я сохраняю результаты, — говорю я. — Это не сувениры.
Она снова замолкает... Звук дождя в микрофонах снаружи становится громче. Океанские волны ударяют что-то о камни внизу, и это глухо ударяется, словно предупреждение. Я позволяю звуку затихнуть в комнате. Он удерживает меня от того, чтобы заполнить тишину разговорами, из-за которых мы оба пожалеем о прошедшем вечере.
— Вам это нравится? — спрашивает она. — Эта часть.