Страница 16 из 133
— Если вы за мной наблюдаете, — шепчу я в темноту, — то послушайте: я не убегаю.
Глава 6 – Кассиан
Когда океан бушует, он становится похожим на стекло.
Из окна моего кабинета вода черная и гладкая, такая поверхность, которая поглощает свет и ничего не дает взамен. Ветер сменил направление с тех пор, как я покинул галерею; он дует с залива низко и равномерно, занося соль через треснувшую служебную дверь в конце коридора на лестничную клетку.
Я сажусь, потираю переносицу большим и указательным пальцами и пытаюсь разложить события ночи по полочкам. Я снова прокручиваю все в голове, как будто это операция, проведенная задним числом: вход, время, точки отказа и контрольные точки.
На правой стороне стола вибрирует защищенный телефон. Он специально лежит экраном вниз. Он дребезжит о полированное дерево, словно сердцебиение, которое невозможно игнорировать. Я наблюдаю за ней в прямом эфире: она поднимает телефон, набирает номер с карточки и прижимает большой палец к зеленому кружку. Ее рот двигается. Затем движение рта прекращается, и палец опускается.
Я отвечаю на второй звонок. Не смотрю на определитель номера. Прижимаю телефон к уху левой рукой, а правую держу на столе.
— Можете смело говорить, — отвечаю я после ее откровенного вызова.
Я ожидаю то приятное ощущение, которое возникает в первую секунду разговора, который я контролирую, — легкости, когда спадает груз ответственности, навязанный системой, требующей указаний. Но этого не происходит. Меня словно подбрасывает в воздух толчок, как будто меня поймали. Это проходит, но все равно оставляет жар в затылке.
— Кто это?
— Вы позвонили по оставленному для вас номеру, — бросаю я вызов. — Вы можете сами выбрать, как называть меня. Важно то, что я могу для вас сделать.
— Можете начать с имени. — Ее голос такой хрупкий, что я ищу в нем трещины. Но их нет. Это чистый гнев, а не паника. — Тогда вы сможете объяснить, почему в закрытой уборной галереи лежала карточка. Потом вы сможете объяснить, почему кисть, которую я не использовала, мокрая, а у моей задней двери — след, которого я не оставляла.
На мониторе она двигается во время разговора. Левой рукой она держит карточку, словно небольшой щит, прижатый к груди. Правой рукой она крепко сжимает телефон. Сухожилия на ее запястье встают дыбом, когда она напрягает их. Я видел, как это запястье крепко удерживало кисть, пока она рисовала веко, не позволяя краске выделяться. Это знание хранится в моей голове рядом с десятком других вещей, которые я могу перечислить о ее теле, не делая вид, что не веду подсчет.
— Я — причина того, что критик не нашел карты, — говорю я. — Я — причина того, что музей обратился к вам через вашего куратора, вместо того чтобы пытаться организовать создать панель с вашим именем на первом месте в своей программе. Я — причина того, что никто не снимал в вашей студии на этой неделе. Я — тот человек, который будет стоять перед вашей дверью, когда кто-то, кто любит лезть не в свое дело, попытается это сделать.
— Это не помогло, — говорит она. — Попробуйте еще раз.
— Я — источник информации. Я — человек, решающий проблемы. Я — тот, кто вам нужен, когда люди с неподходящими деньгами решают произносить ваше имя.
— Вы сталкер, — рычит она. — Признайте это.
Я не дрогнул. Я мог бы долго рассуждать на эту тему: слежка — это не преследование, если ее цель — предотвращение вреда; надзор без согласия — это то, чем занимаются учреждения, а не люди; ее студию скомпрометировал кто-то другой, а не я. Все это правда, и ничто из этого не отвечает на то, что она мне предложила. Я позволил этому термину остаться между нами, словно испытанием и оружием.
— Если бы я хотел, чтобы вам причинили боль, — возражаю я, — вас бы уже давно не стало.
Получилось честнее, чем я хотел. На линии наступает короткая пауза, и происходит небольшое изменение. Она сидит неподвижно, как кошка перед тем, как убежать или поцарапать вам руку. Она не вешает трубку.
— Попробуйте еще раз, — резко говорит она. — Почему я? Почему моя студия? Почему моя выставка? Почему именно сегодня вечером?
— Потому что видимость распространяется быстрее, чем согласие, — говорю я. — Потому что ваша работа затрагивает места, которые хотят найти. Потому что вы изобразили комнату, которую мы построили для нуждающихся, и сделали это ровно настолько, чтобы комната показалась увиденной нужным людям. Потому что слухи пробуждают любопытство у хищников, а любопытные люди превращаются в проблемы, которые я предпочитаю решать до того, как они начнут распространяться.
— Вы оставили в уборной записку с надписью «Для вашей безопасности» и считаете, что это выглядит как помощь.
— Я оставил вам спасательный круг, который избавляет от необходимости называть мне свое имя или объяснять незнакомцу условия согласия в тот вечер, когда в комнате было слишком шумно.
— Вы устанавливаете условия, — говорит она. — В этом и заключается игра?
— Вы сами установили условия, — отвечаю я. — Вы прописали их в электронном письме фонда. Никакого творческого контроля. Полное признание заслуг. Пункт об отказе. Никакой публикации в прессе, которая подразумевала бы, что ваши участники поддержали того или иного спонсора.
— Вы читаете мои электронные письма.
— Моя команда следит за тем, что попадает к нам, — говорю я. — Ваш проект теперь у нас.
— Моя работа проходит в моей студии, — говорит она, и ее голос понижается на полтона, потому что в этом месте она злится сильнее. — И кто-то был в моей студии. Это были вы?
Я смотрю на отпечаток каблука, который почти высох. У меня есть одновременно и правильный, и неправильный ответ. Я делаю выбор, последствия которого я могу контролировать.
— Сегодня днем моя команда провела проверку, — рассказываю я. — Мы проверяем двери и камеры. Мы составляем карты подходов. Мы не трогаем ваши полотна.
— Вы прикасались к моим кистям, — говорит она.
— Один из моих людей сдвинул кисть, — говорю я. — Этого не должно было случиться. У меня уже есть имя и наказание. Больше такого не повторится.
— Вы проникли в мой дом и считаете, что выговор покроет то, что вы вторглись в мою личную жизнь.
Желание объяснить юрисдикцию — разницу между домами фонда и ее арендованным жильем, линии, которые я поддерживаю в сети, работающей только благодаря доверию, — вспыхивает и тут же угасает. Ей безразличны правила, написанные человеком, который за них заплатил. Ей важно, что незнакомец был достаточно близко, чтобы почувствовать запах растворителя на ее руках и уйти, не перекрыв за собой воздух.
— Есть люди, которые хотят, чтобы такие помещения, как ваше, были открыты, — говорю я. — Они не приносят визиток. Они не оставляют номера, на которые можно было бы позвонить. Они не извиняются. Я извиняюсь за вашу кисть. Но я не извиняюсь за то, что проверил ваши замки.
— Чего вы хотите?
Простой ответ — контроль. Но это не совсем верно. Точный ответ звучит хуже, когда его произносит мужчина: результаты. Информация, которая сохраняется в тайне, когда это нужно. Пресса, которая говорит то, что ей разрешено говорить, и ничего больше. Музей, который ждет своей очереди и пишет правильное предложение под заголовком. Люди, которые благополучно возвращаются домой. И под всем этим — то, что я очень давно не произносил вслух в этом зале: я хочу уберечь Лену от повторной смерти.
— Вы хотите, чтобы вас воспринимали на ваших условиях, — отвечаю я вместо этого. — Я хочу того же. Я хочу, чтобы у людей, которые любят все портить, закончился кислород, прежде чем они доберутся до вашей двери. Я хочу, чтобы убежища, которые мы построили, оставались вне поля зрения. Я хочу, чтобы вы нарисовали то, что обещали, не спрашивая разрешения у мужчин, которые коллекционируют женщин ради развлечения.