Страница 15 из 133
Я подхожу к задней двери и приседаю, чтобы оценить пол. След неполный. Это каблук и половина свода стопы, а не полный отпечаток. Туфли, а не кроссовки. Грязи нет, просто мокро. Дождь начался после девяти. Я ушла в шесть. Кто-то зашел после этого, пока я была в галерее, или сразу после того, как я ушла сегодня вечером. Засов защелкнут. Защелка опущена. Рама старая, а маленькие ручки могут справиться со старым деревом. Мои так и сделали. Мне не нравится эта мысль. Я отступаю от двери и кладу руки на ближайший холст, как будто так я могу успокоиться.
Пластик под пальцами — это проклятая больница. Он шуршит. Я ненавижу пузырчатую пленку, хотя она и защищает от повреждения краски о внутреннюю сторону ящика при транспортировке. Она скрывает работу и заставляет доверять собственной памяти о том, что находится под ней. Сейчас же комната из-за нее больше похожа на кладовку, чем на место, где можно перевести дух.
Я иду к раковине и мою руки. Синий налет под левым ногтем отражает свет. Я вытираю пальцы чистой тряпкой и кладу тряпку в металлическую банку с крышкой, потому что тряпки, содержащие растворитель, могут загореться, и я не хочу, чтобы этот урок мне пришлось усвоить на собственном горьком опыте.
Я беру из стопки чистый холст и разворачиваю его. Расстилаю его поверх кучи кистей, полки и подноса, как простыню. Это старый инстинкт, старше этого адреса. Скрыть то, что рассказывает историю, которую вы не хотите, чтобы кто-то другой прочитал. Защитить то, что не может защитить себя само. Это глупо, потому что человека, который прикасался к кисти, уже нет, и, если бы он захотел что-то сломать, оно бы сломалось. Но это все равно помогает. Студия выглядит менее уязвимой, когда чистый холст скрывает мелкие недостатки.
Лампа над скетчбуком проецирует на страницу круг света, превращая окружающее пространство в фигуры. Моя тень касается части графитового наброска, на котором лежит моя ладонь. Белая карточка светится так, словно знает, что ей здесь не место. Я сажусь за стол. Мои ноги кажутся пустыми, как будто они позаимствовали силу у той части меня, которая позволяет мне стоять, и теперь с лихвой хотят ее вернуть.
Эта визитка — своего рода триггер, и меня бесит, что она имеет такое значение сейчас в этой комнате. Я переворачиваю ее так, чтобы цифры оказались сверху. Ее написал кто-то, кто не хочет показывать себя. Это может быть фонд. Это может быть человек, который хочет называть себя защитником. Это может быть человек в темном пальто, стоявший на антресоли. Это может быть все вместе. Я думаю о детях, которых я знала, которые рано поняли, что подарки — это испытания, что кто-то дает тебе что-то, чтобы проверить, примешь ли ты это, а затем записывает твой ответ, чтобы использовать его позже. Газировка, поездка или рука на плече. Открытая дверь и слова: «Мы одинаковые».
В моей голове сейчас крутится картинка, которая мне совсем не нужна. Мальчик из одного из домов, когда мне было тринадцать, тихий, в хорошем смысле этого слова, всегда читал правила, вывешенные возле офиса, словно это были стихи. Он пропал через два дня после того, как какой-то мужчина пришел с “проверкой”. Мы сообщили об этом ночному персоналу. Никто никому не звонил до утра. К тому времени его след уже простыл. Я не знаю, куда он делся. Я так и не узнала его фамилию. Если бы кто-нибудь позвонил, когда это было важно, возможно, финал был бы другим.
Не звонить может быть пассивным поведением, а может быть способом выживания. Я знаю обе истины. Я ненавижу положение, в которое меня ставит эта визитка: выбрать полосу движения или переключиться на другой режим. В любом случае, после этого со мной что-то будет не так. Я запрокидываю голову и смотрю в потолок, потому что иногда моим глазам нужно на что-нибудь скучное посмотреть, пока мой мозг работает.
Что я знаю? Кто-то следил за мной сегодня ночью. Кто-то, у кого был достаточный доступ, чтобы подложить карточку туда, где я ее найду. Кто-то, кто мог заставить сотрудников галереи сделать вид, что ничего не произошло. Кто-то, кто прикасался к моей студии и почти полностью возвращал вещи на свои места. Кто-то, кто либо хочет, чтобы я чувствовала себя в безопасности, либо хочет, чтобы за мной следили. И то, и другое воспринимается как контроль.
Что мне нужно? Безопасность и реальная помощь, если что-то вот-вот выйдет из-под контроля. Не громкие обещания. Не спонсор, который хочет, чтобы его имя было на визитной карточке. Не критик, который хочет, чтобы я превратила мою работу в цитату, к которой он мог бы прикрепить заголовок. Мне нужен кто-то, кто понимает, что «нет» значит «нет», что женщины не должны бояться мужчин, что безопасность нужно создавать, а не объявлять о ней.
У кого это есть? Не у многих. У кого хватит наглости подбросить карточку в закрытую комнату?
Я снова смотрю на едва заметный отпечаток обуви у задней двери. Я смотрю на щетину кисти, все еще влажную. Я смотрю на ткань, которой я их накрыла, словно я могу защитить свои вещи от взглядов того, кто ими пользовался.
— Хорошо, — говорю я пустой студии. — Ладно.
Если это ловушка, то она требует подчинения. Если это помощь, то она требует ответа. В любом случае, молчание позволяет другой стороне контролировать время. Я обнаружила, что мысль о том, что у меня есть время, мне ненавистна больше, чем саму идею набрать номер, о котором могу пожалеть. Это не смелость. Это контроль. Я не могу помешать миру тыкать в меня пальцем. Я могу решить, когда посмотреть ему в глаза.
Мой телефон лежит рядом с карточкой, словно зная, что я собираюсь сделать. Я беру его и разблокирую. Свечение экрана словно оттягивает остальную комнату на шаг назад. Дождь стучит так сильно, что я слышу, как меняется его ритм, когда проезжает автобус. Я ввожу номер в новое поле контакта и останавливаюсь. Я не хочу сохранять номер. Я выхожу. Открываю клавиатуру и ввожу номер там. Цифры на экране выглядят так же, как и на карточке. Мой большой палец зависает над зеленым кружком.
Я не хочу быть человеком, который убегает каждый раз, когда на меня смотрят как на собственность. Я не хочу быть человеком, который позволяет страху диктовать правила. Я также не хочу быть человеком, который отказывается от помощи, потому что моя гордость слишком рано усвоила горький урок. Существует золотая середина, которая выглядит так, будто вы намеренно выбрали опасную вещь, потому что другой вариант - переместить ее на чужую доску. Меня будет непросто передвинуть.
Я встаю, чтобы избавиться от нервного напряжения. Еще раз обхожу комнату. Думаю о мужчине в офисе, который не назвал своего имени и предупреждал меня о скорости, словно он единственный, кто понимает, как быстро репутация может превратиться в поводок. Думаю о человеке в пальто на антресоли, чье присутствие давило на меня. Думаю о мальчике, который исчез, потому что взрослые решили подождать до утра.
Я снова сажусь. Стул скрипит, как это бывает со старой мебелью, когда она честно признает свой возраст. Мой большой палец снова находит кнопку вызова и замирает. Другой рукой я прижимаю уголок карточки к ладони, пока край не начинает впиваться. Это напоминает мне, где я нахожусь: за столом в мастерской, которую я арендую, рядом с раковиной, которую я мою, под лампой, купленной в комиссионном магазине, в городе, который не столько дал мне ключ, сколько бросил вызов, предложив мне его сделать.
— Я не добыча, — говорю я, просто чтобы настроить рот и легкие.
Я делаю один резкий, размеренный вдох и нажимаю кнопку вызова.
Гудок телефона заполняет пространство, словно затаенное дыхание. Он пробивается сквозь дождь, борясь за место, и побеждает. Я не отрываю глаз от карточки, пока звонит телефон, потому что не хочу видеть свое лицо в темном окне напротив. Второй звонок длиннее. Третий короткий. Четвертый не раздается.