Страница 130 из 133
Я стою в нескольких футах от него и позволяю чему-то мягкому сломаться в моей груди. Это не ломается от боли. Это ломается, как оболочка, оставленная чем-то, что нуждалось в свете. Расчеты, которые я делал неделями, затихают. Колонка, которую я не позволяю себе хранить, делает за меня вычисления: она принадлежит этому месту. Не на бумаге. В том, как воздух ощущается вокруг нее. В том, как девушка с виолончелью смотрит, как она проходит мимо, расслабляет челюсть и издает звук из дерева.
Позади меня в кармане Рейда тихонько звенит телефон. Он отходит, чтобы ответить на звонок, из вежливости поворачиваясь спиной.
Аврора опустилась на колени. Солнце окрашивает ее волосы в медный цвет. Она рисует пальцы ребенка. Ребенок смотрит на свои руки так, словно никогда раньше не видел их руками, а лишь инструментами, которые несли еду, синяки и тяжесть комнат, которые она не выбирала. Карандаш Авроры шевелится. Рот ребенка открывается. Смех, более тихий, чем первый, но ненавязчивый.
Надежда, которая во мне зарождается, остра. Мне от нее не по себе. От нее мурашки бегут по коже. Но я принимаю ее. Я позволяю ей ранить меня. Может быть, это сработает. Может быть, сегодня она поверит тому, что я говорю, когда рассказываю ей о том, что я построил, а не только тому, что я сделал с ней в темноте, когда мне нужно было научить ее другому виду безопасности. Может быть, мне не нужно выбирать между строителем и зверем. Может быть, она сможет увидеть и того, и другого и все равно приблизиться ко мне.
Мой телефон вибрирует. Я проверяю. Системное сообщение из сети — «Соединение потеряно — Южный корпус, ворота 2» — а затем сразу же «Соединение восстановлено». Это похоже на мерцание, которое происходит, когда белка пробегает по проводу и камера дает сбой. Или когда кто-то отключает и снова подключает кабель. В журнале отображается девятисекундный промежуток. Я смотрю на него на секунду дольше, чем следовало бы, а затем убираю телефон обратно в куртку.
Аврора поднимает взгляд и находит меня. Наши взгляды встречаются. На ее кутикуле — следы краски, на губах — улыбка, которую она не успела сдержать. Этот взгляд запечатлелся во мне, словно правда. Острая надежда проникает все глубже и решает жить.
Может быть, этот день — поворотный момент. Может быть, я наконец показал ей ту часть себя, которая не представляет угрозы. Может быть, Колдуэлл сожжет свою сцену, а у меня все равно останется это — это место, эта работа, эта женщина, стоящая на коленях на солнце с ребенком, доверяющим форме своих собственных рук.
Я подношу лицо к солнцу и впервые за долгое время решаю, что, возможно, не потеряю все. Я смотрю на женщину, которую пытаюсь убедить, и думаю: может быть, она наконец-то меня увидит.
Глава 58 – Аврора
Ребенок смеется так, словно один только этот смех способен уберечь от зла весь мир за стеклом. Я стою на коленях во дворе, колени пыльные, блокнот прислонен к бедру, и я пытаюсь запечатлеть, как сверкают его зубы, когда он улыбается. На нем фартук, испачканный краской, на два размера больше. Послеполуденное солнце отбрасывает длинные полосы на брусчатку, такой свет, который делает каждый край острым. В воздухе пахнет влажной землей и чем-то зеленым и перечным от грядок с травами. Если я подниму взгляд, то увижу отражение неба, стекающего по южной стене, словно бледная река.
— Можно мне красный? — спрашиваю я, и он, не отрывая взгляда от бумаги, протягивает мне толстый карандаш. Его сосредоточенность безупречна. Дети лучше всего проявляют себя в таких комнатах; они не научились притворяться. Он так сильно надавливает на кончик, что он скрипит.
Я рисую быстро — нет смысла пытаться создать шедевр, если твоя модель через тридцать секунд захочет убежать обратно к кусту розмарина. Я стараюсь, чтобы линии были честными. Никаких украшений или вычурностей. Я изображаю его таким, какой он есть: миниатюрного мальчика, чьи волосы никак не хотят укладываться, и чью радость невозможно срежиссировать.
Возможно, я ошибалась.
Эта мысль застревает у меня в голове и сталкивается со старыми стереотипами, которые гласят: клетка, контракт и контроль. Я оглядываюсь. Впервые с тех пор, как я подъехала к поместью, я могу представить, что это место может быть тем, о чем говорит Кассиан: убежищем, а не ловушкой.
Мой телефон вибрирует в кармане. Это тихий, обычный гул, но внутри меня натягивается нить, которую я тянула несколько дней. Я достаю телефон и наклоняю его за свой скетчбук, чтобы ребенок не увидел, что я перестала рисовать. Тот же номер. Сообщение состоит из двух строк.
Неизвестный номер: Мы здесь.
Неизвестный номер: Возле северного служебного корпуса. Проходите.
Даже не их обычное проявление заботы. Не «Вы в безопасности?», не «Да или нет?», а просто координаты и команда. Точно такое же крыло, о котором Кассиан упоминал ранее, когда сказал Сере вывезти компост и переключить датчики движения на теплый спектр.
Мое сердце замирает, а затем так сильно колотится, что я чувствую это в пальцах. Я поднимаю взгляд, не двигая головой, словно вижу сами слова. Северное крыло отсюда выглядит так же, как и остальная часть комплекса: длинное и низкое, из дерева и стекла, на заднем плане деревья. Служебная дверь примыкает к стене рядом с погрузочной площадкой. Она закрыта. Ничего подозрительного нет.
Откуда они знают, где я нахожусь?
— Все в порядке? — спрашивает ребенок.
— Да, — говорю я слишком быстро, потом тише: — Да.
Я кладу телефон экраном вниз на скамейку позади себя и заканчиваю фразу, которая попадает в ребенка. Она все еще смеется. Она не знает, что сообщения с заблокированных номеров делают с кровью.
Мне хочется подойти к Кассиану на солнце, поднести к нему экран и сказать: ответь мне прямо. Откуда они это знают? Рейд слил маршрут? А ты? Ты построил стеклянные стены, чтобы обезопасить людей или чтобы их было легче отслеживать?
Я так не считаю, потому что в юности я усвоила, что некоторые вопросы — это гранаты. Бросьте их, и у всех в комнате зазвенит звонок и пойдет кровь, прежде чем вы получите ответ.
Через двор доктор торопливо касается локтя Кассиана. Взгляд Кассиана снова скользит по мне. Кажется, он хочет прервать разговор и перейти через двор. Доктор говорит что-то еще. Кассиан кивает, напряженный кивок, означающий «я все исправлю», подписывает бланк на планшете и достает телефон. Его внимание рассеивается. Он здесь, и его одновременно нет. Я знаю эту его версию. Оператор, пытающийся на минуту стать человеком, пока машина тянет его за рукав.
— Хочешь, я нарисую тебе корону? — спрашиваю я ребенка, потому что моему голосу нужен повод, чтобы существовать.
— Да, — мгновенно отвечает он. — Очень большую.
Я рисую три треугольника, а затем четвертый, чтобы получилась асимметричная фигура. Он вскрикивает, словно я подарила ему настоящий бриллиант. Я улыбаюсь, искренне, и чувствую, как эта улыбка касается чего-то нежного во мне, чего я не взяла с собой в эту поездку, потому что думала, что не смогу себе это позволить.
— Мисс Хейл? — спрашивает мужчина позади меня.
Я поворачиваюсь. Форма выглядит правильно: серый цвет "Убежища". Его значок висит на положенном месте, заламинированный, аккуратно прикрепленный. Он худой, лет тридцати с лишним, волосы гладкие, бледная линия вокруг безымянного пальца, как будто он носил кольцо еще вчера. Я не знаю его лица. Я не знаю здесь много лиц; в Южном корпусе своя собственная команда. Но что-то маленькое в моем подсознании шевелится, как птичка, шевелящаяся на ветке.
— Да? — спрашиваю я. Мой голос ровный. Это меня удивляет.