Страница 126 из 133
Я смотрю, как она переходит через стекло, и чувствую ту же самую нездоровую смесь эмоций, которая мучает меня уже несколько дней. С желанием я могу справиться; я всю жизнь упорядочивал голод, придавая ему приемлемые формы. Но меня выбивает из колеи то, что я хочу, чтобы она увидела меня. Не того мужчину, которого Колдуэлл хочет подставить по телевизору, и не оператора, который нужен моему персоналу, чтобы поддерживать работу системы. Меня. И для этого нет никакого протокола.
Движение в зеркале ванной притягивает мой взгляд. Она стоит там, дверь приоткрыта на три четверти, волосы собраны в низкий пучок, влажные кончики темнеют в месте соприкосновения с воротником свитера. Она быстро и эффективно собирает вещи, не создавая впечатления, что убегает. Скетчбук. Карандаши. Кардиган, наброшенный сверху. Она обдумывает шарф, качает головой, отбрасывает его в сторону, а затем снова сворачивает его и засовывает в сумку, потому что усвоила урок: ветер врет.
— Тебе не нужно брать ничего тяжелого, — говорю я, переступая порог так, чтобы мое отражение оказалось в ее кадре, но не мешало проходу. — Мы не остаемся там на несколько дней.
— Я знаю. — Она ловит мой взгляд в зеркале и задерживает его. Ее губы неподвижны. Ее взгляд не смягчается. В нем нет холода. Он нечитаем. — Я не собираюсь брать с собой жизнь. Просто один день.
Она застегивает сумку и поворачивается ко мне лицом. Когда она поднимает ремень, пластырь снова мелькает. Я тянусь к сумке, и она правильно понимает ситуацию — решает позволить мне взять на себя вес, вместо того чтобы превращать это в соревнование. Я ставлю ее у двери. Эта небольшая, домашняя мелочь выбивает меня из равновесия, и это не имеет ничего общего со слежкой, юрисдикцией или тем, кто что подписывает.
— Я тебе доверяю, — говорит она почти непринужденно. Именно так и нужно бросать гранату.
— Знаю, — отвечаю я. Я с трудом сдерживаю голос в том месте, где храню обещания, подписанные моей кровью. — Я не потрачу его зря.
Звук телефона, лежащего на кухонном столе, сотрясает комнату. Я не сразу смотрю на него. Она наблюдает за моим бесстрастным лицом, затем проходит мимо и наливает себе воды из крана, словно живет здесь постоянно. Она делает большой глоток и ставит стакан прямо на мой стол без подставки. Кольцо конденсата, оставшееся на стакане, четкое и мимолетное. Я его не вытираю.
Завтра все исправит.
Глава 56 – Аврора
Я просыпаюсь раньше, чем в комнате успевают наступить утро. Потолок серый, на окнах еще видна предрассветная пленка, а в воздухе царит та тишина, которую инженеры «Убежища» создают во всем — мягкие вентиляционные решетки, петли с мягкой обивкой, намек на то, что шум возникает только по вашему желанию.
Мой телефон лежит экраном вниз на тумбочке. Мне не нужно видеть экран, чтобы понять, что меня ждет. Индикатор зарядки — это одиночная зеленая точка в темноте, обвиняющая и терпеливая. Я переворачиваю его и позволяю ему пронзить меня.
Три новых сообщения с одного и того же неизвестного номера.
Неизвестный номер: Мы можем вас вытащить.
Неизвестный номер: Он тебя не защитит.
Неизвестный номер: Спросите его о ночи в Талсе.
Третий удар — это настоящий удар под дых. Не потому, что Талса — это какой-то секрет, который никто не мог разгадать — никто здесь не спрашивал, — но если бы они постарались, то нашли бы цепочку из школьных переводов, анкет и полицейского протокола, который никуда не ведет. Дело в формулировке. Ночь в Талсе — словно стрела, выпущенная прямо в маленькую, конкретную рану, которую никто не должен знать, как обнаружить.
Я слишком резко сажусь. Одеяло сползает до пояса. Комната наклоняется, как будто пол сдвинулся на дюйм влево.
— Откуда ты это знаешь? — спрашиваю я в пустоту. Мой голос хриплый. Я не жду ответа, и не получаю его. Телефон просто лежит у меня в руке, экран отбрасывает белый свет на мои костяшки пальцев, слова заключены в аккуратный синий пузырь.
Я сбрасываю одеяло и ставлю ноги на пол. Дерево прохладное. Я хожу взад-вперед — от кровати к окну, от окна к двери, от двери к комоду — и обратно. Мне никогда не удавалось сохранять спокойствие, когда прошлое пробивается сквозь стены. Неважно, если на него наложить множество слоев, он сам найдет швы.
Может быть, эти сообщения от Нади. Она знает о Талсе, потому что я ей рассказывала об этом в неудачный год, и она хранила это в тайне, как и все остальное. Но Надя не стала бы прятаться. Надя позвонила бы, накричала и сказала бы мне своим сдержанным голосом, что это опасно, убирайся, я забронирую тебе билет на самолет, мы можем бороться с контрактом, если придется. Эти сообщения не пытаются спасти меня правилами. Они заманивают. Они сгребают старый пепел, чтобы посмотреть, где еще тлеют угли.
Я думаю о том, чтобы рассказать ему сейчас. Я представляю, как это может произойти: я подойду к его номеру, постучу, встану в дверном проеме с телефоном в руке, словно признание, и скажу: «Это пришло за ночь». Я буду наблюдать за его лицом. Он прочитает слова. Я прочитаю его. Может быть, мы наконец перестанем ходить по кругу, и он расскажет мне то, что держит в себе.
Если я сейчас расскажу Кассиану, он запрет меня еще крепче. Это его рефлекс, когда ситуация меняется — он сжимает все вокруг и возводит стену выше предыдущей. Он называет это защитой. Иногда это так и есть. Иногда это клетка с бархатной подкладкой.
Я кладу телефон на комод, снова экраном вниз, и иду в душ.
Горячая вода — первое, что сегодня получает мое тело. Краска все еще прилипла к ногтям, призрачный цвет, который никак не хочет отходить. Порез на ладони сначала жжет, а потом нагревается. Я стою так, пока зеркало не запотевает, и маленькая комната наполняется гулом, который звучит как улучшенная версия звуков, доносящихся из моей головы.
Когда я вытираюсь полотенцем, я одеваюсь обдуманно. Черные брюки, отглаженные швы, достаточно острые, словно ими можно было бы что-то порезать. Простая шелковая блузка цвета слоновой кости, с небольшим V-образным вырезом на ключице, который подчеркивает женственность, а не ханжество. Ботинки, в которых я могу ходить, не задумываясь. Распущенные волосы. Минимум макияжа. Я собираюсь превратиться в скелет. Я хочу выглядеть как человек, который знает, чего стоит завершенная конструкция.
За туалетным столиком я надеваю маленькие серьги и тонкое кольцо. В сумку кладу свой скетчбук и маленькую фотокамеру, которую купила на деньги гранта, из-за которых я до сих пор стараюсь не чувствовать себя опозоренной. Добавляю шарф, который Кассиан посоветовал мне взять, потому что ветер врет, и мне не нужно ничего доказывать, замерзая.
Я в последний раз оглядываю комнату. Кровать застелена. Окно побелело от утреннего солнца. Холст, который я оставил прислоненным к стене прошлой ночью, выглядит как улика, которую я пыталась скрыть, выставив ее на всеобщее обозрение.
Телефон на комоде вибрирует. Я поворачиваюсь; тело готовится быстрее, чем разум. Еще одно сообщение?
Нет. Напоминание в календаре, которое я поставила себе две недели назад, в более оптимистичный момент: студийный блок, с 9 до 12. Работа. Старайся не думать.
Я коротко и безрадостно смеюсь.
— Работаю над этим, — говорю я никому и беру трубку. Я снова открываю переписку и смотрю на слова, пока они не становятся неразборчивыми.
Я нажимаю, удерживаю и подумываю удалить, но не делаю этого. Я кладу телефон в сумку вместе с блокнотом, фотоаппаратом и шарфом. Я не настолько смела, чтобы оставить его дома, и не настолько наивна, чтобы думать, что, оставив его, будет безопаснее. Кто бы это ни был, он последует за мной. Он был на смотровой площадке. Он был на парковке. Камеры там, где я их не вижу, — это здесь обычное дело.