Страница 118 из 133
— Спасибо, — говорит он, едва приподняв уголки губ. Его взгляд скользит мимо моего плеча к стене, где плавно перетекали изображения с наших камер: мозаичные изображения с камер, телеметрические данные, географические тепловые карты, слабо светящиеся, словно легкая лихорадка.
— Мы сохраним это в тайне.
Вот что она с тобой делает. Один день с ней — и ты подписываешь документы вслепую. Я записал это как личное замечание. Факт оставался фактом: я бегло просмотрел документы, не читая. Раньше в этом не было необходимости. Я создал мир, где большинство моих людей выполняли свою работу так, будто от этого зависела их жизнь, потому что так оно и было. И все же — ни одна привычка, какой бы надежной она ни была, не выживает в тот момент, когда начинаешь верить, что она не нуждается в поддержке.
— Ты всегда так делаешь, — отвечаю я.
Он медленно поворачивается, сверяясь с ночными техниками и внося те самые микрокоррекции, которые он делает уже много лет.
Мне не стоило возвращаться сегодня вечером. Мне следовало отвести Аврору наверх, закрыть дверь и оставить мир без еды. Но мир подобен бездомной собаке, которая никогда не перестает плакать; если ты ее игнорируешь, кто-то другой накормит ее ядом. Я кладу планшет на самый чистый участок стола, который нахожу, и наклоняюсь вперед, повторяя знакомую хореографию.
— Хорошо, — говорю я чуть громче. Все оборачиваются, ручки замирают. — Обновления. Переведите подростковую группу в Северный корпус на семьдесят два часа, пока мы будем перенастраивать датчики в их общей комнате. Звукоизолирующие демпферы работают с перебоями; я не хочу, чтобы еще одна кричалка вернулась к тем, кто не сможет ее услышать.
Помощница номер три — Марта, светлые волосы, собранные в слишком тугой пучок, манжеты отполированы по краям, — щелкнула ручкой и написала: Северный корпус 72 часа; звукоизолирующие демпферы.
— Да, мистер Уорд.
— В качестве меры предосторожности в Хейвен-Саут работает вдвое больше сотрудников во время циклической смены персонала; никто не выходит за пределы основного корпуса без сопровождения в период обхода. Запрос доктора Клайна на дополнительные блоки EMDR (Прим.: Блоки в EMDR (ДПДГ — десенсибилизация и переработка движением глаз) — это ментальные или эмоциональные препятствия, которые останавливают процесс переработки травматического воспоминания, вызывая «застревание». Они проявляются через негативные убеждения, телесное напряжение или уклонение от эмоций, требуя от терапевта смены фокуса для возобновления терапии) будет одобрен, если он возьмет средства из группы спонсоров E, а не F. Группа E более гибкая. Если кто-то снова попытается пройти через необязательную последовательность, скажите ему, чтобы он подошел ко мне и посидел, пока не вспомнит, как работают бюджеты.
Мне не нужно смотреть на Рейда, чтобы знать, что он улыбался, глядя на эту маленькую обтягивающую футболку, которую он носил, когда я публично выносил приговор.
— Уэст-Ридж, — говорю я, поворачиваясь к карте. — Сохраняйте ограничение на прием. Мне все равно, если пиар-отдел фонда хочет увидеть фотографию переполненного лекционного зала в ежеквартальном отчете. Мы не обрекаем людей на неудачу, чтобы брошюра выглядела как парад.
Трансферы на западной стене скользят по направляющим, словно карты в руках дилера. В качестве ритуала и для успокоения я, получив разрешение на объезд, окинул взглядом периметровые петли.
Я целенаправленно перевел взгляд на трансляцию, которая ведется из восточного крыла, прямо за комнатами для арт-терапии. Двенадцать секунд спустя она меня вознаградила. В кадре появляется Аврора босиком, пиджак перекинут через руку, волосы растрепаны, а в них все еще вплетена река. Она движется с той легкой походкой, которая появляется, когда она одновременно думает и идет, опустив взгляд на что-то сокровенное.
Моя рука сжимается без моего разрешения. Боль, сопровождающая это, одновременно отвратительна и обыденна: мне хочется пройти по коридору, ввести данные, закрыть дверь и сказать остальному миру: «Оставьте меня». Мне хочется стоять в этой комнате с прямой спиной и отнимать кислород у сенатора по одной молекуле за раз. Мне хочется и того, и другого, и я бы не получил ни того, ни другого без жертвы.
— Касс, — тихо окликает меня Рейд, достаточно близко, чтобы его голос остался у меня на плече. — Окружающая обстановка. Было бы лучше перевести ее в Южный корпус, пока не начнется модернизация периметра. Меньше глаз, меньше камер и меньше возможностей для нее забрести в место, где важна видимость.
Я не отрываю глаз от экрана, где пропала моя девушка. Вслед за ней в ленте щелкает дверь, закрываясь, и маленький зеленый значок замка мигает, словно подмигивая.
— Она останется со мной, — настаиваю я.
— Решать вам, — пожимает он плечами своим белозубым терпеливым тоном. — Если нам понадобится срочно перевезти ее, мы будем готовы.
Я заставляю себя отвести взгляд от монитора.
— Без моего согласия никаких переводов.
Я беру ручку, лежащую у локтя, и подписываю лист бумаги, на котором уже появились три флажка — пункт в договоре о расширении участка, по поводу которого я вел переговоры, протокол клинического исследования, для установки которого требовалась моя подпись, график посещений доноров, который внешняя команда фонда пыталась подкупить политиком, которого я бы не подпустил ближе чем на сто метров. Сегодня рутина ощущается как вера.
Техник, чье имя я не могу вспомнить из-за усталости, поднимает два пальца.
— Сэр? Магистральная сеть округа работает с перебоями. Мы перенаправляем резервные каналы через северный восходящий канал. Вы можете наблюдать микрозадержки на некоторых низкоприоритетных каналах.
— Запишите это, — говорю я. — Если что-то выглядит как ребенок, держащий книгу перед камерой на полсекунды дольше, чем нужно, это не прерывистая трансляция, это кто-то отправляет фотографию. Вы блокируете этот поток и отправляете двух охранников.
— Принято.
Когда совещание наконец подошло к концу, и мы скрепили последний лист бумаги в нужную стопку и приказали своим рукам остановиться, зал поднял голову и обнаружил, что в нем снова никого нет. Рейд отошел к стеклянной стене, на которой, как рамы для картин, висели большие экраны. На одном из них бегущая строка новостей сменилась прямой трансляцией с Колдуэллом, весь в седых волосах и с негодующей непринужденностью, стоящим перед рядом флагов, словно человек, который сам создал концепцию страны и готов сдавать ее в аренду по часам.
Я перешел на другую сторону зала, и мы вместе смотрели на него, как незнакомцы в общественном месте, ожидающие одного и того же автобуса.
— Нерегулируемые, — говорит Колдуэлл, словно священник, обнаруживший пятно. — Деньги налогоплательщиков перенаправляются через теневые сети. Женщины, дети, уязвимые группы населения…
—…не должны появляться в рекламе вашей кампании, если только они не заплачут по команде, — заканчиваю я себе под нос. Рейд ничего не комментирует.
Я мог бы бросить стакан в экран. Вместо этого я наливаю себе выпить и позволяю себе немного согреть рот. Я неопределенно поднимаю стакан в сторону мониторов, потому что тост, который я хочу произнести, не содержит достаточно вежливых слов, чтобы помешать юристам дышать в свои бумажные пакеты.
— Попробуй, — говорю я Колдуэллу, шести мужчинам позади него, операторам, которые направили свои объективы и чувствовали себя важными, влиятельным лицам, отправляющим сообщения своим помощникам в пяти футах от кадра. — Посмотрим, чем это закончится.
Рейд извиняется и уходит, а я откинулся на спинку стула и впервые за несколько часов позволил себе вздохнуть с облегчением.