Страница 116 из 133
— Я не вздрагиваю, — возражаю я, хотя иногда я вздрагиваю от доброты больше, чем от жестокости, потому что она встречается реже и кажется мне обманом.
Он медленно поднимает руку и отводит прядь волос за мое ухо. Его костяшки пальцев теплые. Тыльная сторона его пальцев касается моей щеки, и на секунду я закрываю глаза, потому что, глядя на него, мне становится еще хуже — от этой искренности мне хочется убежать.
— Я не хочу причинить тебе боль, — говорит он. — Но я все равно продолжаю это делать.
— Тогда перестань прятаться, — говорю я. Это звучит увереннее, чем я себя чувствую. — Если ты не можешь предложить мне выбор, предложи мне факты. Я смогу пережить неприятную ситуацию, если она будет реальной.
Его рука поворачивается, и большой палец находит то место на моей челюсти, которое, кажется, он знает. Он наклоняется и целует меня без обычных расчетов, без проверки или демонстрации; это просто губы на моих, теплые, охлажденные ветром, с легким привкусом кофе и желанием под ними. Я хочу злиться. Я злюсь. Но я все равно целую его в ответ. Потому что я устала притворяться, что то, чего я хочу, и то, что хорошо, всегда находятся в противоположных углах.
Он медленно разламывает его, словно кладет что-то, что не хочет уронить.
— Иди сюда, — говорит он тихим, ненавязчивым голосом. Он отталкивает капот и идет к задней части внедорожника, поднимает крышку багажника и достает свернутое хлопчатобумажное одеяло, похожее на те, которые держат на случай чрезвычайных ситуаций, пикников и тысячи других вещей, которые жизнь требует. Он расстилает его на траве, достаточно близко к смотровой площадке, чтобы я могла видеть, как меняется русло реки, но достаточно далеко, чтобы не представить, что упаду. Он садится и ждет, подтянув колени к груди и расслабив руки между ними.
Я иду к нему, потому что мое тело реагирует на некоторые вещи с такой скоростью, которую мой мозг не может контролировать. Я прижимаюсь к нему и смотрю на линию его предплечья, где старые шрамы плавно переходят в новые. Я кладу ладонь на то место, куда он кладет мою руку, когда пытается восстановить мое дыхание во время паники. Его дыхание становится глубже. Он поворачивается и снова целует меня, и на этот раз скольжение его губ по моим носит исследовательский характер, словно он составляет карту города, по которому бегал ночью и которого никогда не видел днем. Одна рука находит мою шею сзади и держит.
Одеяло теплое от солнца там, где тень от машины не защищает. Он притягивает меня к себе на колени, и я сажусь ему на бедра. Он на секунду откидывается назад, опираясь на руки, и смотрит на меня, его взгляд скользит по моему лицу, словно он планирует, что будет дальше. Он держит руку на моем бедре, а другой палец скользит по изгибу моей челюсти к губам, большой палец лежит в маленькой выемке под нижней губой, пока я не вздыхаю. Он целует меня медленно. Я отвечаю ему тем же, еще медленнее.
Ветер развевает мои волосы, и пряди, выбившиеся из заколки, щекочут его щеку. Он улыбается мне в губы, и я чувствую это по всему телу. Я засовываю руку под его расстегнутый воротник и провожу пальцем по старому шраму у основания шеи, и кожа там становится горячей. Он наблюдает за движением моей руки, затем накрывает ее своей, прижимая мои пальцы к своему пульсу, словно хочет, чтобы я выучила ритм.
Одежда снимается так, как это бывает, когда не спешишь, пытаясь избежать опасности. Он сбрасывает с моих плеч пиджак и нащупывает край моей рубашки прикосновением, которое говорит: «Ты можешь остановить это одним словом», и я ему верю. Я поднимаю руки, он приподнимает рубашку, затем останавливается, чтобы поцеловать середину моей груди сквозь хлопчатобумажную ткань, когда понимает, что я снова надела одну из его рубашек и не потрудилась привести ее в порядок. Он смеется, фыркает мне в кожу.
— На тебе это лучше смотрится, — шепчет он.
Он снимает рубашку, и холод обжигает кожу, вызывая мурашки по коже. Я провожу ладонью по его грудине, просто чтобы понаблюдать за изменением текстуры. В таком виде, без брони, он такой человечный, что мне почти хочется составить список способов, как напомнить себе об этом позже. Я наклоняюсь и целую его плечо, где старый ожог исчезает. Он вдыхает, словно не привык к тому, что кому-то нравится эта часть тела.
Мы скользим на бок по траве, и он натягивает одеяло до поясницы, так что это не холодная земля на коже, а тепло хлопчатобумажной ткани и его ладони. Музыка из внедорожника играет так тихо, что я не могу разобрать, что это за композиция, только то, что под всем этим виднеется ровная линия, напоминающая терпение. Он целует меня в губы, затем в область челюсти, потом в то место, где ключица говорит «да», прежде чем остальная часть моего тела догоняет его. Его рука обхватывает мою грудь сквозь хлопчатобумажную ткань, большой палец кружит, не проверяя, а просто убеждаясь, что он может создать такое возбуждение без каких-либо других средств. Оказывается, может. Я издаю звук, который не знаю, как перевести, и его губы расплываются в улыбке, прижимаясь к моему горлу.
Я толкаю его на спину, потому что мне нужен момент, когда я сама решаю, что будет дальше, а не потому, что думаю, что он его у меня отнимет. Он позволяет мне. Он сцепляет пальцы за головой и смотрит на меня с тем выражением лица, которое раньше говорило о хищничестве, а теперь выглядит как взгляд мужчины, думающего: да, бери меня медленно, я не буду возражать против приказа. Я перелезаю через его бедра, провожу ладонями по его ребрам и опускаюсь на него, чтобы жар между нами нашел свой путь. Первое прикосновение всегда неожиданно, как бы часто это ни происходило — то, как твое тело распознает вес другого человека, словно код, то, как дыхание обретает новый ритм и называет его нормальным. Я медленно опускаюсь на него, используя руки на его груди, чтобы измерить грань между удовольствием и болью. Его глаза темнеют, и он закрывает их на полсекунды, мышца в челюсти дергается, словно он замирает от уважения и голода. Он шепчет: «Иисусе, Аврора», в пространство между нами, и это не та молитва, которая просит о чем-то.
Я задаю ритм, потому что в этом и смысл нашей нынешней жизни: я говорю, когда и как. Он легко отвечает взаимностью, приподнимая бедра ровно настолько, чтобы мои бедра задрожали, его руки поддерживают меня, не направляя. То, как он прикасается к моим бокам под ребрами, заставляет меня хотеть признаться кому-нибудь, каково это — быть замеченной, но не контролируемой. Но я не буду. Я прижимаю ладони к его груди и плыву по волне вверх, вниз, вперед, по кругу, когда прямые линии кажутся слишком похожими на чужие правила. Мои волосы падают на лицо, и он поднимает руку и нежно откидывает их назад, проводя большим пальцем по поверхности. Влажная полоска на виске, ладонь обхватывает мою челюсть, словно я вещь, которую он поклялся носить и от которой еще не устал.
— Скажи, что тебе нужно, — говорит он. Тихо. Это не вызов. В этом вопросе я слышу, каким человеком он является со своими пациентами, и это заставляет меня крепче обнять его — рефлекс, который я не планирую и не могу остановить. Его дыхание прерывается: он произносит мое имя, словно это пароль.
— Не оставляй меня одну в моей голове, — говорю я. Это самое близкое к поэзии, что я сегодня смогу услышать. — Останься.
— Я здесь, — говорит он, слова звучат убедительно и запоминающеся, не улетучиваясь, словно пар. Он медленно меняет положение и переворачивает нас так, что я оказываюсь под ним на одеяле, а небо обрамляет его плечи. С этого ракурса его лицо выглядит иначе — менее застывшим, моложе, словно свет возвращает его самому себе. Он целует меня, я поднимаю ноги, обхватываю его бедра и притягиваю его глубже, и это кажется жестким ответом на вопрос, который вибрировал в моих костях месяцами.