Страница 114 из 133
Полезная ложь — мой самый нелюбимый вид лжи, потому что она оставляет самый неприятный осадок. Я дважды стучу по бумаге — это сигнал, означающий «Принято к сведению», а не «Одобрено». Я пока не принимаю окончательного решения.
— Далее, — говорю я, и мы двигаемся. — Подростковая группа — в Северное отделение, потому что я хочу, чтобы они были рядом с окнами и грязью под ногтями. Медленное передвижение по карте ничего не дало бы Колдуэллу; хаос навредил бы детям. Мы будем передвигаться тихо.
— Клиника Д? — спрашиваю я, беря папку с синей лентой на корешке. — Мне нужна информация о вчерашнем инциденте.
Главный врач этого отделения — человек с двадцатилетним опытом работы в отделении неотложной помощи, с таким взглядом, который видел все и все еще готов увидеть еще больше, — наклоняется вперед.
— У ординатора случился флешбэк во время сенсорной интеграции. Он набросился на персонал, когда тот слишком быстро двигался во время упражнения на заземление. Никто серьезно не пострадал. Мы приостановили групповую программу на день и перешли к индивидуальным занятиям.
— Седация? — мой тон остается ровным; я слышу голос матери в своей голове каждый раз, когда задаю этот вопрос. Я спрашиваю не для того, чтобы их поймать. Я спрашиваю, чтобы никто в этой сети не забыл, сколько стоит седация.
— Только в целях непосредственной безопасности, пять миллиграммов мидазолама. Разъяснение ситуации проведено в четыре часа. Наш внутренний анализ показывает, что мы поспешили с этой процедурой.
— Исправьте последовательность, — говорю я. — Проведите разбор ситуации с сотрудниками, которые пострадали.
— Я уже назначил встречу, — говорит он. У него все хорошо. У всех все хорошо. Вот почему сенатор может победить в суде общественного мнения и все равно оказаться неправ.
Стук в стекло прерывает нас. Входит Аня из юридического отдела, с планшетом в руке и настороженным взглядом.
— Вам стоит на это взглянуть, — говорит она и быстро пересекает помещение. — Люди Колдуэлла сегодня утром заблокировали законопроект о финансировании травматологии в комитете. В полдень он будет в прямом эфире, и его формулировки должны вызывать стыд у директора по связям с общественностью.
— Какие именно? — Я переворачиваю планшет, чтобы мои глаза успели прочитать слова раньше, чем кровь.
— «Нерегулируемые учреждения». «Клиники, работающие вне официальных протоколов». «Убежища для преступников и иностранных граждан, финансируемые налогоплательщиками». — Она не закатывает глаза; ее этому научили. Я чувствую, как напрягается длинная мышца на моей челюсти. Она добавляет: — Ходят слухи, что он оплачивает кибербезопасность. Это грубо, но рук много.
— Защитите конфиденциальные файлы по всей сети, — говорю я. — Списки ординаторов, информация о переездах, записи о терапии. Изолируйте серверы приема заявок. Всех, кто находится в пути, размещайте в резервных местах на 48 часов. Внутренняя переписка должна быть короткой.
— Я напишу черновик, — говорит она, уже двигаясь.
— Я займусь киберкомандой, — добавляет Рейд, наполовину обращаясь ко мне, наполовину к присутствующим. — Мы настроим фиктивные конечные точки. Если Колдуэлл платит детям за запуск скриптов, мы заставим его платить за каждый клик.
Я киваю.
— Хорошо. Никто не зазнается. Самый глупый подход становится опасным, когда его много».
Карта на стене смещается на градус вправо по мере обновления спутникового сигнала. Я бросаю взгляд на пустой черный квадрат в крайнем правом углу сетки и позволяю ему служить мне ориентиром. Оставьте место для неизвестного. Оставьте пространство, которое вы не заполните своей собственной историей.
Я не отвожу взгляда от экрана, показывающего комнату для арт-терапии, пока она не освободится, а затем снова не наполнится. Когда же я это делаю, то мгновенно нахожу ее в северной студии: высокие окна заливают пол ровным потоком света, у дальней стены разбросаны холсты на разных стадиях искренности. Она сидит, скрестив ноги, на покрывале под солнцем, рубашка не заправлена под пиджак, рукава закатаны до локтей, форма лопатки видна сквозь хлопок, когда она тянется за ножом на подносе. На левой скуле — краска в виде одной полосы, словно запоздалая мысль, которую она забыла стереть. Она наклоняется к взгляду ребенка, не сгибая спину, дает указания как подношение, а не как испытание. Она устанавливает границы в том, как отводит стакан с водой от слишком рьяной руки, и это читается через видео как забота, а не как контроль. Она выглядит так, будто она здесь на своем месте. Вырезанное место под правым ребром, о существовании которого я даже не подозревал, болит от этого.
— Она хорошо адаптируется, — говорит Рейд рядом со мной, как будто я спросил, а он не знал, что я уже наблюдаю. — Вера сказала, что Хейл ходила на утренние занятия. Это было полезно.
Я киваю, не отрывая глаз от монитора. Аврора приподнимает подбородок, чтобы выслушать девушку, которую я узнал по приему пациентов — Кензи, отличающуюся быстрой реакцией и еще большей яростью, — и говорит что-то, от чего на лице девушки появляется сдержанная улыбка, которая еще не готова стать улыбкой.
— Обеспечьте ей безопасность, — говорю я. Это звучит как пункт в списке и клятва.
— Всегда, — говорит он. Я не смотрю, как он это говорит. Позже я пожалею, что не посмотрел.
Думаю, с той особой самонадеянностью, которая въедается в мужчин, хорошо выполняющих свою работу и роковым образом убежденных в том, что доброта и компетентность — одно и то же, я все еще держу нити в своих руках. Я не чувствую ни малейшего сбоя.
Глава 50 – Аврора
Раковина в художественной мастерской слегка вздрагивает, прежде чем краска начинает стекать. Я держу кисть под струей и наблюдаю, как серая краска стекает с щетины, а затем скользит по поверхности раковины из нержавеющей стали по спирали.
Раковина шипит. Я выключаю воду и стою, зажав влажную кисть между двумя пальцами, наблюдая, как последняя капля краски падает и лопается. Я тяну время. Было бы благородно сказать, что я даю краске высохнуть. Я перечисляю причины, по которым мне следует уйти, и причины, по которым я все еще здесь, как будто отсчитываю жизнь, как отмечают покупки в продуктовом магазине.
Он использовал меня, думает та часть меня, которая до сих пор ощущает вкус бального зала, — горько и безвкусно. Пака что полезна, повторяют слова, которые я услышала сквозь его полуоткрытую дверь, громче, чем следовало бы, громче, чем они звучали, когда он их произносил, потому что я пропитала их своей злостью, и теперь они звучат по-другому. Другая часть меня, лежащая в темной комнате и шепчущая ему под нос прошлой ночью, говорит: Он продолжает спасать людей, и ты это видишь. И то, и другое может быть правдой. Я это знаю. Я рано поняла, что у чудовищ иногда есть руки, которые ты хочешь иметь рядом, потому что они отпугивают других чудовищ.
Я аккуратно ставлю кисть на подставку, направив ее рукояткой в ту же сторону, что и остальные.
Я вытираю руки тряпкой, когда чувствую его, еще до того, как увижу. Сейчас с Кассианом происходит то же самое. Изменение атмосферного давления.
Он стоит в дверном проеме, в одной руке куртка, другая рука высоко поднята, словно ему нужна опора, чтобы остановить движение, иначе он продолжит идти и не остановится. Он не сразу произносит слова. Тонкие линии сосредоточения обрамляют его рот, словно он репетирует, как не следует мне командовать, и терпит неудачу.
— Пойдем со мной, — наконец говорит он низким голосом, так что он доносится до моего уха, а не до пространства над моей головой. — Мне нужно подышать.