Страница 110 из 133
Я встаю осторожно. Она наблюдает за тем, как я поднимаюсь, словно это фокус, и она хочет увидеть ловкость рук.
— Но ты же все еще здесь, — отвечаю я.
У нее перехватывает дыхание.
— Не делай этого. — Она покачала головой. — Не выдавай это за осознанный выбор.
— Скажи мне, как ты хочешь, чтобы это звучало. — Я шагаю вперед в круг света лампы. — Скажи мне, пришла ли ты, потому что собираешься уйти, или потому что что-то внутри тебя подсказывает, что я не позволю тебе уйти отсюда в гневе, не дав тебе чего-нибудь получше, что можно было бы нести.
Она смеется, и это короткий, недоверчивый смех, совсем не похожий на юмор.
— Ты хочешь мне что-нибудь дать? — спрашивает она. — Верни мне те минуты, когда я и не подозревала, что ты готов считать меня полезной.
Я терплю боль. Я не пытаюсь спорить с существительным. Если лезвие честное, вы же не будете оскорблять его, притворяясь ложкой.
Расстояние между нами ощущается так, словно после дождя от камня поднимается тепло.
— Аврора, — выдыхаю я. — Ты хочешь убежать? Честно. Ты хочешь расстояния, дверей, адвокатов, камер, ощущения свежего воздуха, которое продлится ровно столько, сколько потребуется Колдуэллу, чтобы понять, что я больше не лишаю его возможности получить доступ к той точке зрения? Или ты хочешь узнать, что произойдет, если ты перестанешь со мной бороться на час и используешь меня именно для того, для чего я нужен?
На последний вопрос она вздрагивает. Мышцы челюсти расслабляются, а затем снова напрягаются, словно рука, сжимающая веревку. Ярость не утихает. Она усиливается: это происходит, когда две истины живут в одном теле и решают, что им не нужно убивать друг друга.
Я протягиваю руку.
— Если ты останешься, — шепчу я, — ты подчинишься. Полностью. Прямо сейчас. Ты сохранишь все инструменты, которые мы отрабатываем — твои слова, сигналы и границы. Ты можешь остановить это в любой момент. Но если ты останешься, ты прекратишь сопротивление и позволишь мне управлять бурей. Я не буду лгать тебе: это не будет мягко. Это будет основательно и реально.
Она смотрит на мою руку так, как человек смотрит на мост, в устойчивости которого он не уверен. Секунды тянутся, напряженно и размеренно. Я позволяю им это. Когда она двигается, это не бросается в глаза. Это небольшой шаг, и затем ее ладонь оказывается на моей. Ее пульс образует на моей коже форму, которая одновременно совпадает и не совпадает с моей.
— Покажи мне, — шепчет она.
Я веду ее через всю комнату к коврику.
— Без повязки на глаза, — говорю я ей. — Ты будешь смотреть.
Она слегка приподнимает подбородок в знак вызова и искреннего облегчения.
— Я готова.
Я использую слова, которые мы уже вместе выработали. Было бы невежливо поступать иначе.
— Это не игра. — Я стою достаточно близко, чтобы мой голос окутал ее, но не настолько, чтобы перехватить дыхание. — Скажи это.
Она сглатывает, не отрывая взгляда.
— Это не игра.
— Ты можешь остановиться в любой момент. Как?
— Скажу «синий», — отвечает она тихим и уверенным голосом. — Или дважды надавлю на запястье.
— Если ты останешься, — продолжаю я, — ты примешь последствия, которые не будешь обсуждать в данный момент. Ты подчинишься моему голосу и моим рукам. Ты не будешь это изображать. Ты не будешь притворяться. Ты либо хочешь этого, либо уходи прямо сейчас.
Ее губы смягчаются. Гнев застывает на ее лице, словно знамя; под ним раскрывается согласие, которого я хотел и никогда не стал бы красть.
— Я хочу этого, — отвечает она. — Я ненавижу тебя. И я хочу этого.
Я киваю.
— Тогда дыши.
Я не тороплюсь и позволяю ей наблюдать за тем, как я это делаю. Я расстегиваю ремень и держу его одной рукой, открывая ящик другой.
— Руки, — говорю я, и она протягивает их, вытянув запястья вперед, тонкие кости словно код. Я дважды перекидываю кожаный ремень, следя за тем, чтобы он был достаточно свободным для кровообращения и достаточно тугим, чтобы она чувствовала мое желание при каждом движении. Я поворачиваю ее так, чтобы зеркало обрамляло ее от плеча до бедра. Я отхожу в сторону, чтобы она тоже могла меня видеть.
Я ставлю ее так, как мне нужно — колени разведены в стороны, спина выпрямлена, босые ноги упираются в коврик для опоры. Я прикасаюсь к ней только для того, чтобы определить положение. Жажда в моих руках остается под чистой тканью целеустремленности.
— Почему ты здесь? — спрашиваю я.
Она упрямо молчит. Первое замечание. Мой голос понизился.
— Ответь.
Она резко вдыхает. Я наблюдаю, как она вытаскивает слова из печи.
— Потому что я продолжаю бороться с тобой, — говорит она, каждый слог обдуманно произносит, — и я не знаю, как остановиться, не сломав то, что не хочу сломать.
— Чей это выбор? — спрашиваю я.
— Мой, — бормочет она, и это слово успокаивает мышцы в ее горле.
— Кто сможет это остановить?
— Я, — сказала она.
— Кто я?
Она смотрит мне в глаза через зеркало и говорит:
— Мужчина, которого я выбрала. Прямо сейчас.
В комнате воцаряется тишина. Дрожь в ее плечах сменяется с ярости на что-то, чему я могу противостоять, не разрушив ни одного из нас.
— Хорошо.
Мое одобрение разливается по ее коже и позвоночнику. Я не путаю похвалу с разрешением. Вместо этого я использую ее как кислород.
Первое прикосновение — это не удар. Я не наказываю болью ради самой боли; я не наказываю случайным образом. Я беру ее руки в свои и поднимаю их, пока ее руки не окажутся над головой, а запястья не скрестятся. Я позволяю коже впиться в ее тело. Я наблюдаю за тем, как ее глаза смотрят в мои.
— Дыши со мной, — говорю я и задаю темп, который она сможет найти.
Когда она это понимает, я опускаю ее руки и снова поворачиваю к зеркалу.
— Посмотри на себя, — приказываю я. — Посмотри, что скрывает этот гнев, когда ты позволяешь ему быть единственным твоим языком.
Ее губы слегка приоткрываются, словно она вот-вот улыбнется, а затем выражение лица резко меняется, как волна, разбивающаяся о стену. Правда ранит. Как и облегчение.
В качестве первого инструмента я использую свой голос. Второй – моя рука. Пока еще не пояс. Когда вызов отвлекает ее взгляд от моего лица, я возвращаю его, лишь тихо произнеся: «Нет». Ее подбородок снова приподнимается, а затем склоняется – не в унижении или поклонении, а в старом движении позвоночника, который помнит, что значит доверить руку затылку.
— Скажи, зачем ты здесь, — повторяю я каждый раз, когда в ее глазах вспыхивает борьба, которая вот-вот сменится бегством.
— Потому что я хочу тебя, — произносит она в конце концов, и это слово кажется ей таким маленьким и таким огромным, что она вздрагивает от самой себя. — Потому что я хочу этого.
— Скажите, что это такое.
— Мне не нужно ничего контролировать, — говорит она, и слезы, едва сдерживаемые, потекли по ее щекам.
— Скажи проще, — приказываю я.
— Отдых, — шепчет она.
— Хорошая девочка, — говорю я, и из ее уст не доносится звук боли.
Я начинаю бить по коже, когда уверен, что она почувствует логику, а не угрозу. Один удар, твердый и точный, туда, где он научит, не оставив синяков. У нее перехватывает дыхание. Ее взгляд не отрывается от меня.
— Цвет? — спрашиваю я.
— Зеленый, — отвечает она, и я едва сдерживаю улыбку, потому что она непреднамеренно показала нам эту шкалу — зеленый для начала, желтый для размышления, синий для остановки, — и мне приятно видеть, как она действует в системе, которую сама же и помогла построить.
Я чередую — голос, ладонь, кожу, и снова голос. Коррекция, похвала, коррекция. Не дольше, чем необходимо; даже не столько, сколько нам обоим хотелось бы. Вот где мужчины вроде меня ошибаются и убеждают себя, что делают это ради исцеления: когда они используют сеанс для утоления голода, а не для того, чтобы этот голод продлить. Я считаю. Я наблюдаю за ее зрачками. Я прислушиваюсь к изменению звука, которое означает, что тело перешло от борьбы к капитуляции. Когда это происходит, это не театрально. Это мягкий звук из задней части ее горла и расслабление мышцы у основания шеи. Я вижу тот самый момент, когда гнев спадает, и на его место приходит что-то более древнее.