Страница 109 из 133
Он узнает эту фразу. Я вижу, как она поразила его, словно холодная рука на затылке. Мгновение, затем он выпрямился в кресле.
— Аврора…
— Не надо, — резко говорю я, и это предупреждение звучит как металл. — Повтори это еще раз. Вслух.
Он выдыхает, словно собирается нырнуть.
— Ты выставил меня напоказ, как решение проблемы, — продолжаю я. — Ты использовал мое лицо, как бронежилет, чтобы пули не попали в твои драгоценные убежища. Ты представил меня врагу как свою девушку в комнате, полной камер, а теперь можешь занести меня в список ценных агентов и расставлять свои красные метки на карте.
Краска на его скулах появляется — гнев, а не смущение. Губы сжимаются.
— Закрой дверь, — приказывает он.
— Нет, — отвечаю я. — Пока ты не скажешь мне, что я здесь всего лишь полезный инструмент на данный момент.
Тогда он поднимается, словно человек, который знает, что скорость, с которой он двигается, сама по себе является ответом.
Я кладу ладони на его стол, потому что, если я не положу руки куда-нибудь, то обхвачу ими свою шею и буду сжимать до тех пор, пока гнев не выплеснется другим способом.
— Ты не имеешь права решать, как меня воспринимают, — говорю я. — Ты не имеешь права переписывать мое место в своей истории, потому что это помогает тебе хранить свои секреты.
Он встает в пространство между моими словами и деревом и очень тихо говорит:
— Я решаю, как ты будешь защищена.
— Это не защита, — говорю я, повышая голос. — Это контроль.
— Иногда они одинаковы, — парирует он.
— Иногда ты говоришь себе это, потому что это помогает держать руки неподвижно, пока ты и так собирался делать то, что собирался делать, — парирую я. — Я не дверь, которую можно запирать каждый раз, когда боишься сквозняка.
Тишина оседает, словно пыль. Он смотрит на меня достаточно долго, чтобы пересчитать сожаления. Когда он наконец заговаривает, слова звучат точно и тяжело, одно за другим.
— Ты права, я использовал тот вечер стратегически. Ты права, я познакомил тебя с ним таким образом, что у тебя не осталось выбора. Ты права, я знал, что тебе это не понравится, и все равно сделал это, потому что этого требовала ситуация, которая поддерживает жизнь людей внизу. — Он делает паузу. — Я не жалею, что защищал их. Я жалею, что причинил тебе боль этим методом.
Извинения задевают меня там, где я их совсем не ожидаю, и мне хочется плакать, или ударить его, или и то, и другое, что хуже гнева, потому что я чувствую себя беспомощной. Я преодолеваю это, потому что, если я сяду и буду в этом, то утону.
— С меня хватит, — говорю я. Я слышу безжизненность в своем голосе и мне все равно. — Я ухожу сегодня.
Его глаза темнеют.
— Нет.
Я разражаюсь безумным смехом, задыхаясь.
— Нет?
— Ты подписала обязывающий контракт, — говорит он, слова чистые и холодные, как металл. — Нарушение его уничтожит тебя и тех, кто тебе дорог. Колдуэлл сожрет тебя заживо, прежде чем ты выйдешь за дверь. Он привяжет микрофон к твоей злости и назовет это совестью. Он использует тебя, чтобы сжечь все, что у тебя под ногами, а затем оставит тебя с пеплом и счетом.
— Какие люди мне дороги? — спрашиваю я с яростью, потому что уже проиграла раунд и должна притвориться, что это не так. — Ты так спланировал мою жизнь, что больше некого обижать.
Его челюсть двигается.
— Лайла, — говорит он. — Дети, ради которых ты заставляешь себя работать. Мальчик, которого ты нарисовала. Женщина в клинике, у бывшего мужа которой есть двоюродный брат со значком. Не оскорбляй себя, притворяясь, что тебе все равно. И не оскорбляй меня, притворяясь, что я не видел, как ты это доказывала.
У меня перехватывает дыхание. Конечно, он знает, куда нужно надавить.
— Я тебе не принадлежу, — говорю я, потому что альтернативой было бы сказать что-то вроде «пожалуйста».
— Нет, — говорит он мягким, почти нежным тоном. — Но ты не свободна.
Мы смотрим друг на друга через сантиметр пространства, где еще вчера вечером я бы прижалась к его руке. Ярость, вспыхнувшая во мне, когда я услышала «пока что полезна», на мгновение утихает, а затем обжигает изнутри. Было бы так легко позволить ему уговорить меня вернуться в свой мир этим голосом, этим телом и всеми причинами, которые он знает наизусть. Но я не могу позволить себе то, чего стоит сегодня такая легкость.
Я резко разворачиваюсь и выхожу. Дверь закрываюсь не плавно. Она захлопывается, и звук громче, чем вся комната. Он следует за мной по коридору, словно барабанный бой. Я осознаю свои руки, но не владею ими; они дрожат от адреналина и чего-то более холодного. Тем не менее, я держу их вдоль тела, открытыми, пальцами растопыренными.
Если он тот, кто задает тон песне, которую поет этот дом, я напишу свой собственный контрапункт. Если он считает меня полезной сейчас, я покажу ему, что я полезна всегда. Или я покажу ему, какова цена того, что он сбивает меня с толку, используя меня как инструмент.
В любом случае, я еще не закончила.
Глава 48 – Кассиан
Я сижу в темноте и позволяю комнате вместить груз, который я не собираюсь сбрасывать.
Единственный свет исходит от камина, низко закрытого стеклом. Я снял пиджак и положил его на подлокотник кресла с небрежной точностью человека, который точно знает, где его снова найдет. Мой галстук лежит на столе, свернувшись, как сытая змея; рукава рубашки закатаны до предплечий, а шрам, тянущийся по тыльной стороне ладони — тонкий, бледный след — каждый раз отражает тлеющие угли, когда я его поворачиваю.
Последние слова Рейда были сказаны не с целью спровоцировать. Он не тратит слов попусту. И все же они застревают у меня за грудиной и впиваются в мои мысли. Ты теряешь объективность. Он хотел поставить диагноз, а не выдвинуть обвинение. В зеркале я вижу ту версию себя, которая никогда этого не допускала; в отражении шрам выглядит глубже.
— Она не жительница этого дома, — говорю я в окно, мой голос тихий и неузнаваемый в пустой комнате. — Она… кто-то другой.
Госпитализация так же опасна, как и любая реанимационная процедура. У пациентов есть протоколы. У пациентов есть медицинские карты, опытные руки и намеченный карандашом путь, который можно стереть и перерисовать, если что-то на него попадет. «Что-то другое» — это лишь инстинкт и тонкая грань между потребностью и вредом, который вы причиняете, удовлетворяя ее.
Она выбежала из моего кабинета, словно буря, идущая на двух ногах, с поджатым подбородком и глазами, сверкающими яростью, которая не просила разрешения на существование. Я отпустил ее, потому что та часть меня, которая еще умеет считать, понимает, что бывают моменты, когда ты ломаешь человека, застав его слишком рано. Я сказал себе, что это была сдержанность. Возможно, это был и страх. Я боюсь в ней не гнева, а молчания. Молчание у человека, пережившего травму, — это самый опасный признак, который я знаю.
Я откидываюсь назад, переплетаю пальцы за шеей и смотрю в потолок, пока линии гипсовой штукатурки не теряют всякий смысл. Жжение в мышцах после утренней тренировки все еще ощущается.
Дверь нарушает тишину, словно кнут.
Она делает шаг вперед и с силой ударяет по раме, как вызов ударяет в грудь. Еще до того, как я поднимаю голову, я понимаю, что это она. Гнев имеет вес, когда он исходит от человека, который научился не тратить его на мелочи.
Ее волосы наполовину распущены, словно за день шпильки расшатались, и она даже не потрудилась их закрепить. Цвет ее глаз – именно такой, насыщенный, какого я так и не научилась определять.
— Я тебя ненавижу, — заявляет она. Вся страсть заключена в ее глазах. — Ты не сможешь меня здесь удержать.