Страница 105 из 133
— Подбородок вниз, — говорит он, и я подчиняюсь, потому что поднятый подбородок ощущается как открытость, а опущенный — как принятие решения. Соединитель манжеты касается колонны рядом со мной и щелкает. Звук тихий и опасный в нужном смысле слова.
— Смотри, — шепчет он, и повязка спадает, чтобы перевести дыхание. В зеркале я вижу женщину, которую одновременно узнаю и не узнаю. Она похожа на меня так же, как мои картины похожи на меня: правдоподобно, но под таким углом, что я вздрагиваю, а затем смотрю внимательнее. Наручники. Лодыжки привязаны. Рот открыт. Нет страха. Затем возвращается темнота, и отпечаток моего лица остается за моими ребрами, как первый поцелуй.
Он разогревает масло между ладонями, и я чувствую слабый, почти чистый аромат чего-то не цветочного и не резкого. Когда он касается моей ключицы, его большие пальцы надавливают от выемки на шее вдоль кости, достаточно сильно, чтобы достичь места, где я держусь, и раздвинуть ноги. Я не замечала, сколько усилий требуется, чтобы носить тело как броню, пока не почувствовала, как один большой палец скользит под бретелькой моего бюстгальтера, следуя за мышцей к плечу, разминая ее, пока боль, которую я приняла за структурные изменения, не выдает себя за напряжение, а затем сменяется облегчением.
— Дыши, — говорит он, раздвигая ладонь между моими лопатками. Я вдыхаю. Первый вдох прерывистый; второй — более плавный, а третий — словно я беру чужие легкие, легкие человека, который не стоит наготове, ожидая, когда захлопнется дверь. Он замечает это изменение без комментариев. Ему не нужно перечислять все. Тишина действует так же хорошо.
— Чего ты не сделаешь? — спрашиваю я, потому что хочу услышать это снова в этой комнате, с завязанными глазами и дыханием, которое будет считаться само собой, а не я буду считать стены. Он повторяет список — никакого унижения, никакого наказания, никакого ухода, никакого показухи. Слова окутывают меня, словно сшитая на заказ одежда.
Он снова останавливается у моего пояса.
— Под брюки?» — спрашивает он ровным голосом. Я понимаю этот вопрос в трех временных рамках: сейчас, раньше и позже.
— Да, — говорю я, потому что хочу знать, каково это, когда оружие, созданное миром без связи с реальностью, разбирают у меня на части руками, о которых я просила.
Его пальцы скользят чуть ниже, не проникая, ровно настолько, чтобы кожа там снова стала моей. Дрожь, которая пронизывает меня, — это не страх. Это похоже на горе, когда я вспоминаю, что оно может превратиться во что-то другое. Мои руки наклоняются, и наручники мягко стучат по моим бедрам. Этот звук — полная противоположность звону ключей, который я раньше слышала в коридорах; это обещание, замаскированное под металл.
— Цвет? — спрашивает он.
Мне нужно понять, что он имеет в виду.
— Я здесь, — отвечаю я. — Кожа. Теплая. Твои руки. Повязка на глазах. Я могу… — Я останавливаюсь, потому что, чтобы закончить это предложение, я должна признаться в желании так, чтобы это эхом разнеслось по комнате. — Я могу это выдержать, — продолжаю я. И затем довожу фразу до конца: — Мне это нравится.
— Хорошо.
На этот раз слово звучит вдвое тяжелее. Он отходит. Отсутствие ощущается сначала как испытание, а затем как проявление терпения. Он говорит:
— Лодыжки, — и я расширяю стойку, пока кожа не начинает тянуть так, что это говорит о стабильности, а не о застревании. — Руки, — говорит он и поднимает мои запястья в положение, которое не причиняет боли, но позволяет моим плечам опуститься. Новая поза укладывает мои кости так, будто мой скелет жил неправильно. Когда соединитель манжеты скользит через анкер, щелчок звучит торжественно.
— Повязка на глаза нормально? — спрашивает он.
— Да, — говорю я, и в том пространстве, где раньше было зрение, я чувствую, как внимание можно тренировать, подобно заблудшему животному.
Перо возвращается, но на этот раз по задней поверхности моих коленей. Я чуть не смеюсь от силы этого ощущения и подавляю смех, издавая звук, который я никогда не могла выдавить из себя до того, как появилась эта комната. Он обхватывает каждое колено руками, чтобы я не отползла от него, и от этой простой уравновешенности мне хочется плакать. Я не плачу. Или плачу, и это похоже на дыхание, поэтому я этого не замечаю.
— Еще? — спрашивает он.
— Пожалуйста, — говорю я.
Он дает мне больше: медленный, размеренный мазок вверх по внутренней стороне моих бедер, останавливаясь там, где я хочу, заставляя меня желать большего, заставляя меня показать больше. Я надавливаю на кожу на лодыжках и на якорь на запястьях, и пространство между этими точками становится местом, а не измерением. Мое тело обретает форму внутри этих узких рамок, подобно воде, находящей чашу, которая всегда ждала ее.
Я теряю счет времени. Комната сужается до ритма — перо, ладонь, давление, расслабление, голос, дыхание. Он удерживает меня здесь командами, которые почти как инструкции к жизни. «Опусти подбородок». «Раскрой рот». «Дыши». «Скажи мне, чего ты хочешь». Я начинаю отвечать настоящими словами. «Ниже». «Медленнее». «Здесь». Позже я слышу, как говорю «Еще», и тут же повторяю это снова, потому что мне нравится, как это звучит у меня в устах.
— Хорошо, — говорит он, и это слово одновременно и вознаграждает меня, и еще больше угнетает.
Он отсоединяет соединитель от крепления. Мои руки опускаются. Его пальцы быстро расстегивают пряжки, и наручники снимаются, словно их никогда и не было. На секунду мои запястья становятся холодными и безжизненными.
— Руки за спину, — тихо говорит он. Он связывает их там, не туго, но достаточно, чтобы я осознала, что не использую их для управления чем-либо. Повязка на глазах создает ощущение, будто поднимается занавес; замша создает ощущение, будто я купила билет на представление.
Он поворачивает меня за бедра и делает полшага вперед. Я прижимаюсь к кожаной раме, не дожидаясь указаний, потому что теперь знаю разницу между тем, чтобы давать и быть взятой. Когда его грудь касается моей спины, его дыхание достигает моего уха, и я перестаю думать. Его губы не касаются меня. Меня касается сдержанность и близость.
— Скажи, что ты можешь дышать, — шепчет он. Тыльная сторона его пальцев касается моих ребер, словно он читает шрифт Брайля.
— Я могу дышать, — шепчу я, а затем, поскольку честность в этой комнате возрождается, как рана под чистой водой, —Да, могу.
Его рука обхватывает основание моего черепа сквозь волосы, не надавливая, а просто удерживая. Другая рука скользит вниз, по линиям моего тела, которые он уже наметил пером и ладонью, все ниже и ниже, терпеливо. Я выгибаюсь невольно, и звук, который вырывается из меня, — небольшое доказательство того, что мое тело знает, чего хочет, даже когда мой рот медленно это признает. Он работает там с той же сосредоточенностью, что и над моим плечом — размеренно, осознанно, запрашивая обратную связь в дыхании и мышцах, прежде чем попросить об этом словами. Когда он находит ракурс, от которого мой рот открывается без слов, он остается и позволяет мне двигаться в этом направлении, пока электрический разряд не станет теплым.
— Хорошо, — повторяет он, и меня возмущает, как легко этот слог выворачивает меня наизнанку, пока я пытаюсь сохранить тонкую нить жалобы на то, что пришла сюда, чтобы быть трудной, быть противоречивой, чтобы испытывать его, себя и все такое. Жалоба сгорает, как туман под жаром. Остается только желание и его готовность составить ей компанию.
Он просовывает руку под меня, низко, поддерживая, а не беря. Он говорит, что собирается сделать, и затем делает это, каждую деталь описывая голосом, который точно знает, где живет мой страх, и обходит его стороной, не позволяя мне обманывать себя относительно его существования. Когда это начинается — когда он раскрывает меня с терпением, которое ощущается как благоговение, и давлением, которое ощущается как гравитация, — мое дыхание так сильно прерывается, что он останавливается.