Страница 104 из 133
— Последний шанс, — говорю я, потому что я обязан ей дверью, даже зная, что она ею не воспользуется. — Прежде чем мы начнем ритуал всерьез. Если ты захочешь остановиться после ощущения и прежде всего после чего-нибудь еще, я отстегну тебя, и мы сядем на пол и будем пить воду, пока твои ноги не восстановятся.
Она слегка поворачивает голову под повязкой, словно хочет посмотреть на меня, словно старый инстинкт контролировать все, наблюдая за мной, — это мотылек, который не научился кормить себя лампой.
— Я не хочу останавливаться, — говорит она. — Я хочу… — Она сглатывает. Глотание громкое в тишине. — Я хочу, чтобы ты… делал свою работу.
— Мою работу, — повторяю я, и это слово подходит. Не игра. Не фетиш как костюм. Работа.
— Да, — говорит она. — Направь меня.
Я закрываю глаза на секунду. Не для того, чтобы спрятаться от нее, а чтобы сосредоточить ту часть меня, которая хочет взять, и заставить ее преклонить колени перед той частью меня, которая умеет держать. Не сломай ее, думаю я. Направь ее. Построй комнату вместо ночи.
Когда я открываю глаза, зеркала показывают нам обоих: мужчину, которым я становлюсь, когда делаю это правильно, и женщину, которая не позволит мне лениться. Я опускаю губы, пока мое дыхание не согреет мочку ее уха.
— Тогда дыши, — говорю я. — И отпусти.
Я встаю за ней и кладу руки ей на бедра, большие пальцы вперед, остальные пальцы обхватывают изгиб ее тела, удерживая ее там, где ее удерживает сила тяжести. Перо касается затылка, едва слышно, скользит вниз по позвоночнику, и начинается первый этап ритуала.
Глава 44 – Аврора
Я слышу комнату раньше, чем чувствую ее.
Мягкий ветерок ласкает мою кожу, едва слышное жужжание из вентиляционного отверстия, терпение кожи под босыми ногами. Где-то скользит выдвижной ящик — тихий механизм, смазанный руками, не терпящими неожиданностей. Металл касается чего-то мягкого с приглушенным звоном. Повязка на глазах не тяжелая, но она меняет мир, превращая его в температуру и давление, и это похоже на то, как если бы вы стояли наверху лестничной клетки, которую я расписала много лет назад, решая, спускаться ли вниз в собственную ночь.
Я могла бы сказать «нет». Но сначала я фиксирую этот факт. Он лежит в центре меня, как холодная монета, успокаивая меня, когда пульс бешено колотится в горле. Я выбрала это. Я могу остановиться в любой момент. Кассиан произнес это тремя разными способами, и каждый из них застревал в разных мышцах — кодовое слово, постукивания, голос. Наручники на моих запястьях мягкие, замшевые, приятные на ощупь, застегнуты свободно, так что я могу проверить их на прочность и услышать тихий щелчок без боли от напряжения. Кожа на моих лодыжках — это скорее присутствие, чем сдерживающий фактор, скорее предложение оставаться там, где я есть, чем приказ быть там, где он хочет.
— Назови место, где ты находишься, — говорит его голос чуть левее и чуть позади меня. У него такая манера говорить, что слова ведут себя послушно. Они доносятся до меня, и я выпрямляюсь, потому что звук может быть рукой, когда знает, что делает.
— В твоей комнате, — отвечаю я. — На коврике. Босиком. — Я сглатываю. Сквозь повязку на глазах слышу влажный звук. — С завязанными глазами.
— Кто здесь? — спрашивает он.
— Я, — говорю я, — ты.
— Кто принимает решение? — Этот вопрос тянется у меня под ребрами, как ладонь под ладонью, когда измеряет дыхание.
— Я.
Мой голос звучит ровнее, чем я себя чувствую. Эта ровность — маленькая, личная победа; я приберегаю ее на потом.
— Хорошо.
Я слышу, как он один раз потирает пальцы, словно согревая их, а затем — просто тепло, ладонь на моем правом плече. Его рука достаточно большая, чтобы простираться от дельтовидной мышцы до склона той мышцы, которая всегда болит, когда я слишком долго сутулюсь за мольбертом. Он не копает. Он успокаивается, и мое тело подстраивается под прикосновение, словно глина, принимающая форму устойчивого веса. Он повторяет это на другом плече, тепло отвечает на тепло, пока я не оказываюсь под его хваткой сверху, не будучи при этом прижатой к земле.
— Найди опору под ногами, — говорит он. — Прижми кости у основания пальцев ног к коврику. Дай сводам стоп расслабиться.
Я так и делаю, и что-то в моих икрах расслабляется. Он это чувствует. Я понимаю это по тихому выдоху, полному удовлетворению, которое я бы пропустила, если бы не напрягала дыхание, пытаясь все уловить.
Перед тем как прикоснуться, он описывает каждое движение — левый локоть, внутренняя сторона запястья, ладонь — и каждый раз это слово закрывает пространство, позволяя страху пройти сквозь него. Именно так страх действовал, когда я была маленькой: он сокращал расстояние между событием и его названием, находя там свое пристанище. Теперь он сокращает это расстояние словами и руками.
— Перо, — говорит он, и где-то тихонько стучит стекло. У меня пересыхает во рту. Не знаю, почему именно от этого у меня перехватывает дыхание, но это так; повязка на глазах превращает мою кожу в поле, ожидающее непогоды. Первое прикосновение — по тыльной стороне ладони, шепот. Я вздрагиваю, а потом чуть не смеюсь, потому что мое тело не ожидало мягкого прикосновения.
— Еще раз, — слышу я свой голос. Он звучит тише, чем я хотела, и больше похож на приказ, чем на просьбу.
Он подчиняется. Внутренняя сторона запястья. Сгиб локтя. Вверх по руке, где нервы пробуждаются, даже когда ты притворяешься камнем. Сейчас я не притворяюсь. Я называю. Он уговаривает меня войти в этот ритм:
— Скажи мне, — тихо говорит он, и я говорю, сначала запинаясь, потом четче.
— Тише, — говорю я. — Ниже. — А потом: — Больше, — мой голос опускается на это слово, словно тяжесть.
Мир сливается в зоны — где его рука, где перо, где повязка на глазах прижимается к моим скулам и заставляет мой рот пытаться что-то увидеть. Я слышу его шаги, когда один каблук упирается в край коврика; я чувствую движение воздуха, когда он меняет стороны, движение на моих обнаженных плечах, словно призрак сквозняка, которого на самом деле нет. Он продолжает называть места, прежде чем коснуться:
— Левое плечо. Вниз. Запястье. Рука. Отпусти.
И каждый раз, когда он говорит «отпусти», мои пальцы подчиняются, не спрашивая меня, как будто что-то в моем теле ждало разрешения.
Он делает паузу. Я — нет. Что-то все равно продолжает двигаться — дыхание, кровь, легкая дрожь, которую я чувствую до самых подошв ног, когда думаю о том, чего стоит стоять здесь и чего стоит бежать. Перо скользит по центру моей спины, достаточно легкое, чтобы спорить со старым страхом. Достигнув пояса брюк, оно останавливается, и появляется его другая рука, теплая и широкая, упираясь между лопатками так, что это говорит: «Ты здесь, а не там», яснее, чем все слова, которые он мне сказал.
— Скажи, где ты находишься, — шепчет он мне на ухо.
— Здесь, — отвечаю я. — Сейчас. С тобой.
Последнее — признание, которое я и не подозревала, что произнесу вслух. Это не чувство поражения; это чувство, будто я наконец-то поймала правду с поличным.
— Хорошо.
Это слово словно клеймо наносится мне на кожу. Я и не знала, что похвала может ощущаться как ключ, повернутый в замок, который я сама для себя построила. Он медленнее проводит перышком по пояснице. Звук, который вырывается из меня, совсем не элегантен. Я не извиняюсь, и в следующее мгновение понимаю, что это, возможно, самое радикальное, что я сделала за весь день.
— Повернитесь, — говорит он.
Когда я двигаюсь, снова ощущается воздух, прохладный на коже, которая нагрелась от его руки и стала ощутимой. Повязка на глазах создает ощущение парения. Я останавливаюсь там, где, как мне кажется, он; он ближе, чем кажется. Моя грудь соприкасается с теплом, которое не совсем ощущается как контакт.