Страница 101 из 133
Она открывает и закрывает рот. Снова смотрит в зеркало, а затем смотрит на меня так, будто зеркало — это я.
— Что значит доверять тебе в этом помещении?
— Позволять мне направлять тебя, — говорю я. — Позволять мне на время сделать твое тело моей работой. Согласиться перестать контролировать реакцию окружающих на твои грани. Передать мне свои потребности и позволить мне указывать им, что делать. И если ты захочешь, чтобы я остановился, я остановлюсь.
Она сглатывает.
— Как здесь выглядит остановка?
— Слова, — говорю я. — В любое время. Без штрафа. Мы можем использовать кодовое слово, если хочешь, чтобы оно не вылетело случайно. Физический сигнал на случай, если слова исчезнут: три постукивания в любом месте, где я могу их почувствовать. Если ты постучишь три раза, мы перезагрузимся. Если я спрошу, здесь ли ты, ты ответишь. Если у тебя перехватит дыхание, я это услышу. Если изменится твой цвет лица, я это увижу. Если ты будешь сопротивляться и хочешь сказать «нет», ты скажешь «нет». Если ты будешь сопротивляться, потому что твое тело хочет упереться во что-то неподвижное, пока не успокоится, ты будешь сопротивляться, а я буду удерживать равновесие.
— Ты сразу заметишь разницу, — пробормотала она.
— Я спрошу, — уточняю я. — И я, скорее всего, остановлюсь.
— Чего ты не сделаешь? — спрашивает она, и это правильный вопрос.
— Я не буду тебя унижать, — говорю я. — Я не буду использовать боль в качестве наказания. Я не оставлю тебя одну. Я никому тебя не покажу. Я не заведу тебя так далеко, чтобы ты не смогла вернуться сама. Я не возьму ничего, что ты мне не дашь.
Она выдыхает. Линия ее плеч слегка смягчается. Ее внимание снова возвращается к ящику. Она протягивает руку, не касаясь, а лишь задерживая палец над замшевыми манжетами. Затем повязка на глаза. Затем веревка. Когда ее рука задерживается над пером, — она издает тихий, непроизвольный звук, который чуть не сбивает меня с ног, потому что в нем одновременно чувствуется тревога и облегчение.
— Скажи слово, — говорю я ей. — Если ответ будет «нет», скажи это, и я провожу тебя наверх. Я буду стоять в дверях твоей комнаты, пока ты рисуешь. Я буду откладывать вопросы и позволю тебе продолжать рисовать в том же темпе.
Она долго смотрит на меня. Я не заполняю собой это пространство.
— Покажи мне, — наконец говорит она. Слова не небрежны. Они обдуманы. Согласие, данное женщиной, которая научилась считать зубы за каждой улыбкой и все еще подносит руку ко рту.
Я медленно киваю, чтобы не радоваться.
— Тогда начнем, — говорю я. — Зададим слово. Выберем такое, которое к нам никак не относится.
Она осматривает комнату, словно ищет какое-то существительное. Ее взгляд останавливается на зеркальной стене, затем на саду за стеклом, потом на ряду ящиков.
— Синий, — говорит она, и я понимаю, что она думает о точках на плинтусах, ведущих к дверям.
— Синий, — повторяю я. — Три касания, если слова недоступны. Одно касание, если нужно замедлить темп. Два, если нужно ускорить.
Она кивает. Я мягко закрываю ящик. Открываю следующий. Мягкие хлопчатобумажные ткани, аккуратно сложенные, что раньше вызывало у меня чувство нелепости, пока я не понял, насколько важен край, когда мир предлагает тебе только углы.
— Снимай обувь, — говорю я. — Не спеши.
Она кладет руку на задник каблука и колеблется, затем наклоняется, чтобы расстегнуть ремешок и снять обувь. Она выстраивает их у двери с такой аккуратностью, какой не было вчера. Она останавливается, поставив пальцы ног на стык, где коврик скрывается под дубом, словно знает о порогах больше, чем кто-либо ее научил. Когда она ступает на мягкую поверхность, ее вес распределяется таким образом, что мне кажется, что она говорит «да».
— Встань здесь, — говорю я ей, указывая на центр коврика. — Руки вдоль тела. Вдохни через нос и выдохни через рот.
Она подчиняется. Первый выдох слишком быстрый. Второй находит ритм. Я позволяю своему дыханию сравняться с ее, пока не почувствую едва уловимое изменение в движении ее ребер. Теперь я достаточно близко, чтобы, если я протяну руку, я смог провести ту же линию вдоль своего тела, и моя рука окажется на ее бедре.
Я обхожу ее, попадая ей в поле зрения краем глаза.
— Я сейчас тебя коснусь, — говорю я. — Одной рукой, правое плечо. — Я кладу руку туда и чувствую, как тепло скапливается под вязаным одеялом и кожей. — Левое плечо. — Я повторяю это движение. — Почувствуй свои ступни, — говорю я. — Почувствуй коврик под ногами у основания пальцев ног. Надави, пока своды стоп не размякнут. Хорошо.
Ее челюсть работает и расслабляется. Ее взгляд скользит по моему, затем отводится. Первый контакт в этой комнате никогда не бывает первым контактом за ночь; это калибровка. Я изучаю ее, не превращая это в картографирование. Кости запястья. Сухожилия. Выемка на внутренней стороне локтя, где кожа тонкая. Изгиб ее шеи там, где она переходит в плечо. То, как меняется ее дыхание, когда моя рука задерживается на ее пояснице и не останавливается, пока она не перенесет вес и не найдет для нее место.
— Здесь я слушаю, — говорю я.
— Что?
Ее голос уже стал чище по краям.
— Ту часть тебя, которая не лжет, — говорю я. — Твой пульс. Мышцы, которые работают ради жизни. Места, которые ты оберегаешь. Те, которые ты уже отдала мне, сама того не зная.
Она издает звук, который можно расценить как протест. Я допускаю такую возможность. Но это не протест. Я подхожу к шкафу, достаю замшевые наручники и более тяжелую повязку на глаза. Я кладу их на низкий кожаный пуфик у края коврика и оставляю там, на виду.
— Я не собираюсь тебя удивлять, — говорю я ей. — Ничего не происходит без предварительного обозначения.
— Я не боюсь сюрпризов, — шепчет она, и тут та честность, которую она практиковала внизу, заводит ее дальше, чем она предполагала. — Я боюсь того, что сделаю, когда они мне понравятся.
— Это информация, — говорю я. — Мы ее используем.
Я снова поворачиваюсь к ней лицом.
— Руки, — говорю я и поднимаю свои на уровне талии. Она поднимает свои, и они неподвижны. Я беру правую руку и поворачиваю ее ладонью вверх. Они слегка испачканы краской, которую она не отмыла полностью сегодня утром. Я кладу большой палец на пространство под указательным пальцем, где проходит нервный пучок, и надавливаю. Ее веки дрожат. — Идеально, — говорю я, обращаясь как к ее телу, так и к ее разуму. Левая рука рассказывает мне другую историю — больше напряжения в изгибе запястья, меньше в большом пальце. Я надавливаю на ее предплечье, пока не почувствую, как микротремор спадает. Когда я отпускаю, ее пальцы сгибаются и разгибаются один раз, как будто проверяя диапазон движений, не спрашивая меня.
— Наручники, — говорю я. — Свободные. Спереди. Дело не в том, чтобы тебя остановить; дело в том, чтобы дать твоему телу разрешение перестать держать на себе весь остальной мир. — Я поднимаю их так, чтобы она могла видеть. — Да?
Она кивает.
— Да.
— Скажи это, — говорю я ей.
— Да, — снова говорит она, голосом тверже. Согласие — это мышца. Ее нужно укреплять, используя ее для поднятия собственного веса.
Я обматываю замшу вокруг ее запястий, края гладкие, а пряжка свободно лежит с внутренней стороны, где кожа толще. Я соединяю их коротким отрезком кожи. Я не тяну. Я даю ей проверить, насколько они поддаются. Звук, который она издает, не похож на звук пера; он ниже.
— С завязанными глазами, — говорю я.
Она смотрит на него, словно на горизонт. У нее перехватывает дыхание. Она задерживает мой взгляд дольше, чем когда-либо, глядя на дверь внизу, а затем кивает.